Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 72

того, кто не успеет вовремя выпустить спасительного пояса. Помощь арабов на этом воздушном спуске возможна и полезна только до тех пор, пока сам не окончательно обессилен, не потерял духа, не упал в обморок. А тогда уж пиши пропало… Упасть же в обморок, право, есть отчего нервному человеку. Даже теперь вспомнить страшно… Летишь, будто сорвавшийся с облаков на землю, по этой бесконечной циклопической лестнице, которая кажется сверху совсем отвесною… Руки проводников-бедуинов, перемахивающие меня со ступени на ступень, – настоящие крылья птицы. А внизу под ногами, чтобы дать ощутить всю высоту, над которой висишь, копошатся крошечные, как мухи, люди, которых даже голоса не слышишь отсюда.

Одно хорошо: быстрота спуска; она не дает времени задуматься и оробеть. Едва только успеешь разглядеть с торопливым напряжением, куда поставить ногу, как уже крылья опять взмахнули, и опять полетел.

Самая искренняя детская радость охватила меня, когда я, наконец, благополучно очутился внизу на песчаном подножии пирамиды. Я радовался, словно избавился от какой-нибудь величайшей опасности, словно совершил какой-нибудь необыкновенный подвиг геройства. Люди с спокойными железными нервами могут, пожалуй, посмеяться над моим увлечением и обвинить меня в преувеличениях. Войти на высоту каких-нибудь 70 сажен вовсе не хитро и вовсе не так опасно, могут весьма рассудительно заметить они. Спорить с ними я не буду. Я скажу только, что всякий видит и чувствует, как в природе, так и в людях, только то именно, что говорят ему об них его нервы, его фантазия.

Я совершенно искренно видел и чувствовал, всходя на пирамиду, стоя на пирамиде, сходя с нее, то, что я пишу, и в этом мое полное оправдание перед читателем. Если другой этого не чувствует, поздравляю его с этим и ему и книги в руки.

Прибавлю к этому, что мне так страшно было всходить на пирамиду и сходить с нее после целой долгой школы горных путешествий, после лазаний по альпийским ледникам, по неприступным хребтам Дагестана. И эта подготовка, как видно, не помогла.

Но, конечно, если послать на Хеопсово сооружение какого-нибудь псковича-штукатура, привыкшего покачиваться в своей люльке на веревочках под крышею колоколен, какого-нибудь дидойского пастуха, с утра до вечера карабкающегося по заоблачным скалам, то они вполне искренно посмеялись бы над моими детскими страхами.

Ведь прочли же мы в газетах, что один русский солдатик в первый день Светлого праздника забрался на крест высокой колокольни, распевал на нем песенки и даже для потехи публики стал прыгать на золотом шаре, в котором утвержден был крест, пока, наконец, не сорвался оттуда и не разбился вдребезги.

Но ведь люди с такими веревочными нервами, должно быть, и не стали бы искать впечатлений в далеких странах мира, в каком-нибудь Египте или Сирии.

Жена, спутница моя, однако, не могла, подобно мне, прыгать с порога на порог, и ее спуск был гораздо дольше и гораздо мучительнее. Мучился и я за нее, поджидая ее внизу и следя с замиранием сердца за каждым движением белой кучки живых людей, медленно сползавших вместе с нею, будто какие-то робкие насекомые, среди темно-серых глыб.

Они еще виднелись далеко на высоте, то скрываясь за углом, то выплывая опять из-за камней, действительно, как муравей, ползущий по трещинам громадного пня. Суеверный страх охватывал меня каждый раз, как я переставал видеть их. И сердце отходило только тогда, как появлялись опять на мрачном фоне каменного хаоса белые развевающиеся плащи, и опять движение и голоса оживляли там, наверху, громадную могилу. По беспокойным крикам арабов, долетавшим до меня, можно было судить, что спуск был далеко не легок.

Наконец они появились совсем близко, прямо над головою моею. Арабы делали все возможное, чтобы обезопасить и облегчить каждый тяжко достававшийся шаг. Они облепили ее тесно, как пчелы матку, и цепко держали кто за руки, кто под мышки, заботливо указывая камни, на которые было удобнее ступить. Вид ее совсем, впрочем, успокоил меня. Она шла уверенно и смело.

Мы от всей души поздравили друг друга, чувствуя себя наконец на твердой земле в безопасной тени пирамиды. Но пока мы присели отдохнуть, я мгновенно был окружен плутовскою шайкой наших арабов. Они не только видели, они заранее знали мое радостное настроение духа и теперь эксплуатировали его так же нагло и так же ловко, как там, наверху, эксплуатировали сейчас мою робость. Они восхваляли и меня, и мою жену, нашу храбрость, нашу щедрость, и за эту щедрость, и за эту храбрость, и за то, что мы москов, и за то, что у меня белый царь с таким большим войском, за все за это я должен заплатить им, бедуинам великой пирамиды, на память о таком великом событии, как наше восхождение.

То, что добрый москов заплатил шейху, то возьмет себе один шейх, а они, верные слуги наши, не жалевшие для нас своих ног и рук, не увидят из этого ни одной «пары», их нужно пожалеть, им необходимо подарить что-нибудь на всю их артель.

И я чувствовал себя настолько радостно настроенным, настолько слабодушным, что уступил и тут, и подарил еще десяток франков на всю артель. «Ведь это уж, конечно, последняя дань, которую они получат с меня», – говорил я сам себе. Но я еще не тронулся с места, как еще трое арабов протянули ко мне руки и потребовали чего-нибудь на свою долю.

– Как на свою долю? Да ведь я же вам всем дал? – с изумлением говорю я.

Оказывается, вовсе нет. Артель артелью, а эти трое – совсем другие, даже другого шейха. Они только ходили наверх, помогали.

За что ж добрый москов обижает их? Москов хороший, москов лучше инглиза. Араб любит москов… И глупый москов опять раскошеливается, опять отсчитывает франки!

Ну уж это-то, конечно, последние.

Как бы не так!..

– Москов разве не хочет во внутренность спуститься посмотреть гробницы? – участливо спрашивают толпящиеся кругом проводники.

– Как не хочет? Конечно, мы опустимся, – возражаю я, только теперь вспомнив, что расплатился чересчур рано…

Во внутренность спуститься будет дешевле стоить; тут легче, утешают меня мои босоногие друзья.

– Как дешевле? Да ведь я же заплатил?

– Ты за верх заплатил, а вниз еще надо платить. У нас всегда так, – уверяет меня седовласый хаким, с выражением полного беспристрастия, как человек, которому решительно нет никакого интереса кривить душою.

Я спохватился, что босоногие дипломаты обманули меня, как маленького ребенка, но не хочется нарушить установившейся между нами дружбы и репутации доброго москова. Приходится платить особо за спуск во внутренность пирамиды.

А в гиде сказано: 5 франков за все?..