Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 66

В своем заключительном докладе подкомитет рассмотрел по пунктам все уже известные обвинения, выдвинутые против режима, от его фашистского характера и деятельности фаланги до казней политических оппонентов, но не выявил неминуемого риска того, что он замышляет проведение каких-либо военных действий. Тем не менее, учитывая присутствие военных преступников, скрывающихся от международного правосудия, и непропорциональный размер испанских вооруженных сил, он все-таки рассматривал диктатуру как «потенциальную угрозу миру» и поднимал вопрос о возможности введения экономических и дипломатических санкций. После нескольких жарких заседаний, на которых СССР, США и Великобритания занимали противоположные позиции, Совет Безопасности принял новую резолюцию (СБ ООН, 7, от 26 июня 1946), в которой обязался «продолжать постоянный контроль ситуации, в которой находится Испания, и поддерживать этот вопрос в списке приоритетных задач». Таким образом, дискуссии зашли в тупик, и стало очевидно, что по прошествии нескольких месяцев этот вопрос окончательно сойдет с повестки[477]. Констатация этого факта, вероятно, была особенно болезненной для ответственного за внешнюю политику республиканского правительства в изгнании Фернандо де лос Риоса. Если двадцать пять лет назад, будучи специальным делегатом ИСРП, он знал, как выкручивались в Советском Союзе, когда Ленин бросил свое знаменитое «Свобода для чего?», теперь настала его очередь проверить, как ведут себя имперские демократии, когда один из делегатов Совета Безопасности заметил ему: «Вы прекрасно знаете, что, когда у вас было золото, вам помогали мало и плохо, а теперь, когда у вас нет ни золота, ни серебра, вам никто не поможет»[478].

С наступлением осени 1946 года разочарование антифранкизма в связи с длительным бездействием «международных государственных деятелей» проявилось не только через институции в изгнании, но и «изнутри Испании», как называл «призыв интеллектуалов» подпольный журнал Independencia, в котором говорилось, что «никакое зло не может быть преодолено, пока существует тирания». Были упомянуты времена мировой войны, когда «мы, испанцы, слышали тревожные призывы Би-би-си […] а информационные бюллетени, распространяемые британским посольством, переходили из рук в руки». Он с горечью задавался вопросом, не ошиблась ли демократическая оппозиция «в выборе своих друзей»[479]. Но все было безрезультатно. В своей последней резолюции по этому вопросу (СБ ООН, 10, 4 ноября 1946) Совет постановил «исключить из списка вопросов, представленных на его рассмотрение, пункт, касающийся ситуации в Испании», и передать его вместе с тонной соответствующих докладов Генеральной Ассамблее, чтобы она высказала свое собственное мнение.

Столкнувшись с неизбежностью принятия резолюции, которая, хотя и не могла поставить под угрозу ее существование, несомненно, официально ее осудила бы, диктатура предвосхитила свой ответ актом возмещения, которому суждено было стать еще одной классикой франкизма: большим собранием на мадридской площади Пласа-де-Ориенте.

Опять же, действие это было неоригинально, но чрезвычайно эффективно. Для режимов любого рода «площадь» была в полном смысле слова публичным политическим пространством, местом, где правительства демонстрировали степень народной поддержки. В случае франкизма площадь также напоминала о начальных моментах гражданской войны, когда в некоторых городах, таких как Памплона – о чем писатель Рафаэль Гарсия Серрано расскажет в своем романе «Площадь замка» (1951), – она стала местом встречи военных мятежников с добровольцами-фалангистами и карлистами, которых пропаганда режима превратила в один из источников предполагаемой легитимности, объявляя их «вооруженным плебисцитом»[480].

Происходящее сейчас в значительной степени представляло собой воссоздание этого основополагающего момента режима. С этой целью франкистские лидеры в течение нескольких недель подогревали атмосферу умелой кампанией в прессе, которая представляла обсуждения в ООН как посягательство на национальный суверенитет, сговор иностранных держав, направленный на то, чтобы диктовать испанцам, как ими следует управлять, что могло означать возвращение войны и ужасов коммунизма. Нечто такое, против чего в любом случае должен был выступить каждый порядочный патриот, хотя бы из соображений собственного достоинства и гордости. Когда пришло время превратить это общественное мнение в мобилизацию, режим обладал двойным мастерством, которое он уже использовал в своих массовых мероприятиях по празднованию окончания гражданской войны. С одной стороны, в основе его лежит католическая традиция, привыкшая к демонстрации силы с тех пор, как зарождающийся либерализм угрожал ее общественной гегемонии, как это было с освящением в Испании Святого Сердца Иисусова в 1919 году. С другой стороны, фалангистская театральность, которая применяла фашистскую модель крупных демонстраций, где харизматичный лидер напрямую общался с народом.

Сочетание обеих моделей привело к идеально организованной постановке с высокой эмоциональной отдачей. 9 декабря 1946 года профсоюзы фалангистов и ассоциации бывших комбатантов стекались со всей страны в столицу, чьи магазины оставались закрытыми весь день. Хорошо подготовленные и обученные организаторы – во главе с другим «либерально настроенным» испанцем, Грегорио Мараньоном, и лауреатом Нобелевской премии Хасинто Бенавенте – заменили приветствия с поднятой рукой, а также фашистские лозунги и символы традиционным размахиванием платком и транспарантами, чьи послания вращались исключительно вокруг поддержки Франко и защиты национальной независимости. В целом посещаемость митинга, насчитывающего несколько сотен тысяч человек, превзошла, вероятно, самые оптимистичные прогнозы. Снимки с воздуха, распространяемые документальной хроникой, попали в эфир за границей, где их транслировали выпуски новостей, а послушная режиму пресса могла, таким образом, говорить о «воле плебисцита» и «антикоммунистическом плебисците», организованном населением[481].

Затем явно удовлетворенный Франко выступил с балкона Национального дворца с одной из своих классических речей: без особых риторических приемов, зато с нужными упоминаниями и точно отмеренной долей национализма, чтобы расположить к себе аудиторию. Опираясь на память о войне и упрощая многообразие оппонентов до единственной категории «красных», он делал очевидным, что прения в ООН были не чем иным, как очередной главой в черной легенде, сплетенной против Испании ее врагами:

«Бойцы, ветераны и все испанцы: нам понадобится вся территория Испании для этого огромного проявления энтузиазма, единства и стойкости, которое даст самый выразительный и решительный ответ тем, кто за границей неуклюже спекулирует на вашей лояльности и нашем внутреннем мире… Когда волна коммунистического террора захлестывает Европу, а изнасилования, преступления и преследования […] свидетелями которых вы были или которым подверглись, управляют жизнью еще вчера независимых наций […] неудивительно, что дети Хираля и Пассионарии находят понимание в среде и поддержку в официальных представителях тех несчастных народов […] мы возвращаемся в Историю, чтобы привлечь к себе внимание мира… Мы возвращаемся к изначальному миропорядку – это ли не доказательство нашего возрождения. Недвусмысленный признак того, что в Испании начинается рассвет»[482].

Три дня спустя Генеральная Ассамблея приняла резолюцию 39 об «Отношениях членов Организации Объединенных Наций с Испанией». В ходе сложной балансирующей деятельности главный форум восстановленного международного сообщества пытался облегчить переход к более представительному режиму, при этом стараясь не дестабилизировать ситуацию на полуострове. В очередной раз подтверждалось, что «фашистское правительство Франко […] было