Из огня да в полымя - Александр Капков Страница 66

Изломин позвонил в дверь, и она открылась. На пороге стояла молодая женщина в платье с передником. Он назвался, и она пригласила его войти. Чувствуя себя неловко, Антон позволил служанке помочь снять пальто и отдал ей шляпу.

Михаил Андреевич Вишецкий, сухопарый, с лицом умным и в свое время привлекательным, выглядел так, как и должен выглядеть пожилой и поживший человек. С дряблыми мешками под глазами, глубокими морщинами на лбу и начавшими появляться коричневыми пятнами на коже лица. Одет он был в темную тройку, редеющие волосы аккуратно зачесаны назад. Его интерес к гостю из России подогревался знакомством того с внучкой. Так, по крайней мере, счел сам Антон. Как только процедура знакомства завершилась и были даны ответы на вопросы о самочувствии и насколько хорошо проходила поездка, Антон передал Вишецкому письмо от Лизы.

И это было не просто письмо. В нем находились фотографии Елизаветы. Она была запечатлена в фотоателье и еще на фоне Москвы. Так что дед мог рассмотреть ее во всех ракурсах. Извинившись, Михаил Андреевич ушел читать письмо в кабинет. А Антон остался в гостиной, потягивая удивительно мягкий кальвадос, во вкусе которого чувствовались фруктовая яблочная сладость в сочетании с легкой горчинкой. Вишецкий отсутствовал десять минут. И когда он вернулся, его глаза были подозрительно влажными. Не иначе, дедушка всплакнул над письмом внучки. Он предложил гостю перейти в столовую, чтобы позавтракать вместе. Тот согласился. Антон уже выпил утром кофе с круассанами, но понимание завтрака у него и Вишецкого сильно отличалось. Позднее он разобрался и понял, что это были два совершенно разных вида. Его завтрак назывался легким (петит дежоне). А у Михаила Андреевича – так называемый «завтрак с вилкой». Антону были предложены яйца всмятку, поданные в серебряных стаканчиках, отварная рыба, сыр нескольких сортов, ветчина и запеканка. Выпечка тоже не ограничивалась круассанами. Помимо них на столе присутствовали тирольские пироги, кексы и бисквиты. Ко всему этому изобилию предлагались соки и легкие вина. Как белые, так и красные. Воздав должное завтраку и выпив несколько бокалов вина, Антон почувствовал, что наелся под завязку. Из столовой перешли обратно в гостиную. Вишецкий открыл коробку с сигарами.

– Курите? – спросил он.

– Сигары курю редко, но сейчас не откажусь, – ответил Антон.

Он взял сигару, внимательно осмотрел ее закругленный конец и, найдя место, где менялось направление намотки листа, отрезал кончик с помощью маленькой гильотины, стоявшей на столешнице. Раскурил он ее тоже правильно. Дождался, когда спичка прогорит достаточно, и затем поднес ее к кончику сигары, дал ей задымиться и лишь после этого взял ее в рот и затянулся. Наблюдавший за ним Вишецкий одобрительно кивнул головой. Окутавшись сигарным дымом, хозяин и гость время от времени позволяли себе несколько капель кальвадоса. Только сейчас Михаил Андреевич позволил себе расспросы о внучке. Он задавал вопросы, а Антон отвечал. Их беседа шла неспешно и не затрагивала скользких тем. Но Антон все же контролировал себя, обдумывая каждое слово. Он не хотел рассказывать о тех или иных качествах Лизы. Пусть она сделает это сама. Антон был уверен, что Лиза поначалу будет именно такой, какой ее представляет себе дед: несчастной скромной девушкой, рано потерявшей мать и отца. Несомненно, с характером. Иначе как бы ей выжить в условиях Гражданской войны и разрухи.

Проведя у Вишецкого более двух часов, Антон начал откланиваться. Михаил Андреевич, провожая его, вложил в руки Изломина плотно набитый конверт.

– Что это? – удивился Антон.

– Так. Небольшой подарок, Антон Юрьевич, – загадочно улыбаясь, произнес старик.

– Париж – дорогой город. Вам это пригодится. И не смейте отказываться. Я вам очень обязан.

Антон сообразил, что в конверте деньги. Его попытка воспротивиться ни к чему не привела. Конверт был почти насильно вложен во внутренний карман пиджака.

Глава четвертая. Налет

Антон неожиданно для самого себя проснулся среди ночи и долго лежал, слушая ночные шорохи и скрипы. С ним такое бывало и раньше, особенно когда снилась война. Сны про войну он видел редко, но они всегда были настолько яркими и реалистичными, что он просыпался, зачастую не досмотрев их до конца. В них Антону обязательно не везло: отказывало оружие, спотыкался на всем скаку конь или кто-то стрелял в спину. Но сегодня он даже не мог вспомнить, что ему снилось. Какая-то дребедень без начала и конца. Это была его четвертая ночь в отеле. И от сна Антон перекинулся на воспоминания о первых днях, прожитых им в Париже. Они прошли сумбурно. После посещения Вишецкого за него взялся Павел Михайлович.

Утром Антон был предоставлен самому себе. Вставал он в восьмом часу. Неспешно брился, принимал душ, одевался и шел завтракать в кафе неподалеку. Обслуживала его одна и та же симпатичная официантка. И Антон на второй день позволил себе невинный флирт. Девушка улыбалась его шуткам, показывая мелкие ровные зубки. И Антон намеревался в самом скором времени попросить ее показать ему Париж. Он сделал бы это раньше, но ему мешал хозяин. Этот радушный внешне толстячок все время находился рядом, пока официантка обслуживала Изломина. По тому, как вела себя с ним девушка, хозяин приходился ей родственником. Скорее всего, дядей. Антон, однако, не терял надежды, что сможет улучить нужный момент.

Позавтракав, Изломин отправлялся бродить в одиночестве по улицам Парижа. Больше всего ему нравилось гулять по набережной, до которой он доходил пешком. Парижская осень, более теплая, сохраняла краски даже в ноябре. Антон подолгу стоял на берегу Сены, разглядывая проплывающие лодки и катера.

Перед обедом за ним заходил Щеглов. И спокойное времяпрепровождение заканчивалось. Сначала они шли обедать в ресторан, бывая все время в разных. Затем Павел Михайлович показывал ему Париж: Лувр, Гран-Опера и прочие не менее известные музеи и исторические места. Проводил показы Щеглов вдумчиво, не более двух-трех посещений за один раз.

А вечерами наступало главное веселье. Антон посещал эмигрантские собрания. Не все подряд, конечно. Да и собраниями назвать их можно было с большой натяжкой. Десять-пятнадцать участников, не больше. Люди эти были серьезные и заинтересованные в беседе с человеком, жившим при новом большевистском порядке. Официальное название СССР в таких собраниях употреблялось исключительно в ироническом ключе. Вопросы ему задавали разные. Были среди эмигрантов те, кто искренне