Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов Страница 66

Возможно, это были те самые «2 морские лошади», которые вместе с «2 богами морскими», «6 морскими нимфами» и «1 царем с вилами» (т. е. Нептуном) были выгружены с корабля «Депрингер», прибывшего в Петербург из Голландии летом 1719 г.[716] Возле Грота и внутри его в нишах парами (всего 12) стояли свинцовые вызолоченные статуи. В Гроте также был водяной орган[717]. Такой водяной орган, или «егерская шутка», был сделан и для Петергофа. «Во время игры органа вода приводила в движение деревянные раскрашенные скульптуры егеря, трубящего в рог, сатиров, играющих на флейтах, собак, с лаем преследующих оленя, и двенадцать певчих птиц. Звуки в фигурах „егерской штуки“ воспроизводились с помощью мехов»[718]. Возможно, там же были и другие «водяные курьезы», например так называемый клокшпиль – устройство с хрустальными колокольчиками, которые звенели под воздействием струй воды.

Вообще, в истории Грота много неясного. Возможно, «царь с вилами» был установлен где-то в другом месте, так как за 1719 г. сохранился документ, согласно которому в Гроте все фигуры были алебастровые[719], а в указе 1724 г. предписывалось французскому мастеру Ф. Вассу «по чертежу в Грот Летнего дому Его императорского величества отлить вместо гипсовых фигур свинцовые Нептунос, четыре машкоры»[720].

На одной из площадок размещалась Менажерия, то есть зверинец, под ведением Симона Шталя. На самом деле это был скорее птичник, чем зверинец, и, как в Версале, здесь можно было увидеть экзотических красочных птиц. Всего там жили около тысячи птиц (в 1728 г. – 1066), чей гомон и пенье, вероятно, были слышны издали. Некоторые из них перелетали с ветки на ветку дерева, стоявшего в огромной проволочной клетке. Первейшей птицей Менажерии считался попугай «какадуа», живший в компании с тремя десятками «кинареек». Можно было там увидеть уважаемых всеми правителями орлов и множество других птиц[721]. Из зверей Берхгольц в 1721 г. видел синюю лисицу, нескольких соболей и, вероятно, дикобраза[722].

Непременной частью каждого сада была оранжерея – довольно сложное техническое сооружение, отапливаемое теплым воздухом, где росли самые экзотические растения, которые плодоносили даже в лютые морозы. Несомненно, нужно было высокое искусство садовника, чтобы 1 января 1724 г. поднести государыне Екатерине созревшие яблоки, а 6 мая «огурцов свежих блюдо»[723].

Сложной технической проблемой оказалась подача воды для фонтанов Летнего сада. При жизни Петра ее так, в сущности, и не решили. Вначале хотели использовать водовзводное колесо, построить которое царь в 1705 г. поручил архитектору Ивану Матвееву[724]. Следовательно, первые фонтаны в Летнем саду должны относиться к этому времени. Но найти эффективный способ подъема воды, как и в Петергофе, долго не удавалось. В 1717 г. Петр, обеспокоенный этими неудачами, писал Меншикову из Голландии: «Я сыскал машины и пришлю, что огнем воду гонят, которыя всех протчих лутчее и неубыточны»[725]. Скорее всего, это была паровая водоподъемная машина по типу машины Т. Севери 1698 г., не имевшая обратного хода поршня. Мастер Жан Питли привез ее из Лондона в 1718 г., но его постигла неудача, и он стал проситься домой[726]. Надежды Петра на первую в России паровую машину не оправдались. Приходилось применять прежние примитивные водовзводные «фантанные колеса», которые с помощью ходивших по кругу лошадей, а иногда и людей[727] поднимали воду из Фонтанки («Фонтанной речки») и выливали ее в специальный резервуар на «водовзводной башне». В 1719 г. Трезини получил задание построить мазанковую башню[728], потом возвели еще одну, известно, что в 1729 г. ее обивали досками. А уже с этих башен вода текла по свинцовым и чугунным трубам олонецкого и уральского производства в фонтаны.

Долгое время не удавалось подвести к саду и эффективный водовзводный канал, который бы обеспечивал подъем воды за счет разницы высот. Начали было строить канал от Александро-Невского монастыря, но неудачно, потом взялись за другую идею. В 1724 г. был закончен упомянутый выше канал, начинавшийся от Невы, возле Литейного двора, и шедший под углом к Фонтанке. Канал копал Тарас Самойлов по направлению «к новому фонтану». Расчет строился на том, что сооружение это усилит напор невской воды, втекающей из Большой Невы в узкое ложе канала (такой напор хорошо виден под нынешним Прачечным мостом, где начинается Фонтанка), и благодаря ему воду эту можно будет подать на фонтаны[729]. Но и здесь строителей ждала неудача – напора воды не было, а канал стал разрушаться, в 1727 г. там была построена какая-то особая «новая машина для прибавления воды», но потом дело с каналом заглохло[730]. Лишь когда прокопали многокилометровый канал от Лигова и оттуда вода самотеком пошла в водосборные бассейны (в районе современной Бассейной улицы), проблема обеспечения фонтанов Летнего сада была наконец-то решена: эти бассейны, находившиеся выше Летнего сада, обеспечили нужный напор воды в фонтанах.

При строительстве Летнего сада Петр и его помощники исходили из принятых тогда в Европе, и особенно в Голландии, идей создания некоего искусственного «парадиза», подобия небесного рая на земле, где ничто не оскорбляло взор человека, где все заставляло посетителя, оказавшегося в окружении фонтанов, деревьев, райских птиц, запахов и ощущений, забывать о суете несовершенного мира, раскинувшегося за оградой сада. Чтобы люди еще и постигали новые, полезные знания, статуи и фонтаны в саду были снабжены табличками с пояснениями сюжетов изваянных сцен и описанием «персон» богов и героев. Кстати говоря, в отличие от других парков мира, идея оснастить скульптуру пояснительными табличками сохранилась в Летнем саду до наших дней, и, несомненно, они приносят ту же пользу, что и три века назад.

Впрочем, как вспоминает Ф. В. Берхгольц, с наслаждением гулявший по аллеям сада июньским вечером 1721 г., эта гармония нежных звуков, запахов и полезных знаний была резко нарушена отвратительной вонью от ушата грубой, крепкой водки, которые носили по аллеям гвардейцы и насильно, именем государя, заставляли каждого встречного выпивать до дна огромную чашу. У опорожнившего чашу тотчас возникала потребность либо срочно бежать в какой-нибудь укромный боскет, либо, не любуясь более природой, спешить к столам с закусками. И уже «прежнего приятного запаха от деревьев как ни бывало, и воздух был там сильно заражен винным испарением»[731]. В день, когда там побывал Берхгольц, столы были накрыты на площадках сада: Шкиперской, Архиерейской и Дамской. Названия их говорили сами за себя. На первой собирались покурить пипку – глиняную голландскую трубку – моряки во главе со шкипером Петром Михайловым, на второй – выпить рюмочку-другую иерархи русской церкви, на третью приходила императрица с дамами.

В праздники в Летнем саду устраивали иллюминацию: на галереях стояли пирамиды из свечей, а вдоль аллей на ветвях деревьев зажигали бесчисленное множество китайских фонариков. Все празднества заканчивались фейерверком и салютом. В дождливую погоду торжества в Летнем саду проходили в трех упомянутых выше крытых галереях, построенных вдоль Невы и соединенных с берегом лестницей с причалом, к которому подходили мелкие суда. Да и в хорошую погоду здесь стояли столы, а главное – тут устраивались танцы. 30 июня 1720 г. А. М. Девьер сообщал Меншикову, как отмечался день Полтавского юбилея: «Его царское величество и все знатнейшия персоны кушали в галдерее, что в рощице на берегу реки против лугу, и потом гуляли аж заполночь в саду и был фейверок». Театр фейерверка – огромная горящая огнями композиция – размещался напротив галерей, на стоящих на Неве барках[732], а возможно,