Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 61

сделать еще один шаг вперед, ему напоминали о его месте. Например, в том же ноябре 1944 года диктатор имел неосторожность направить Черчиллю личное письмо, в котором предлагал ему сформировать антикоммунистический испано-британский союз в послевоенный период. На самом деле это была попытка использовать идеологическое алиби, которое франкистские круги представили как «теорию трех войн»: между Великобританией и Германией, в которой Испания была нейтральна; между Германией и СССР, в которой она вела войну против Советов; и между Японией и Соединенными Штатами, в которой она делала ставку на американцев. Как промедление с ответом Великобритании, так и содержание самого письма, которое было доведено до сведения Кремля и Госдепартамента – своего рода предварительный просмотр позиции, позднее согласованной на Ялтинской конференции, – расставили в отношении режима все точки над i:

«Правительство Его Величества не намерено поддерживать стремление Испании участвовать в будущих мирных соглашениях. Я также не считаю возможным, что Испанию пригласят присоединиться к будущей всемирной организации»[447].

«Порядок, единство и стойкость»

Динамика прагматичного невмешательства в сочетании с публичными призывами к политическим изменениям сохранялась до конца войны в Европе. В течение этого периода диктатура, не колеблясь, продолжала дистанцироваться от оси – в апреле 1945 года отношения с Японией были разорваны после резни в испанском консульстве в Маниле, однако отношения с Германией продолжались практически до дня ее поражения – и соглашалась практически на все требования союзников, хотя неизменно сопровождала их жестами самоутверждения, что мы могли бы назвать политикой «болезненных щипков». Например, после бегства в Барселону в мае главы правительства Виши Пьера Лаваля франкистские власти уступили давлению союзников и в итоге передали его через несколько месяцев де Голлю. Однако по инициативе Лекерики они одновременно предоставили политическое убежище двум министрам его кабинета, Морису Габольду – ключевому деятелю в создании «Специальных секций», о которых мы упоминали ранее, – и Абелю Боннару, который закончил свои дни, прогуливаясь по центру Мадрида вместе с бельгийцем Леоном Дегрелем, высокопоставленным командующим СС и основателем Рексистской партии, а также самому Отто Скорцени. Настоящий вызов достоинству союзников, особенно учитывая совпадение по времени с освобождением нацистских лагерей смерти – очередь до Маутхаузена дошла 5 мая, – превосходное выражение того, в какой степени американская пропаганда попала в цель со своим лозунгом «Почему мы сражаемся».

Однако в течение весны и лета 1945 года плохие новости для режима начали накапливаться, что вызвало опасения по поводу неожиданного поворота, способного вызвать невыносимое политическое и дипломатическое давление. 19 марта Хуан де Бурбон опубликовал так называемый «Лозаннский манифест», в котором открыто выразил требования, выдвигаемые до этого в частной переписке, и в итоге «торжественно потребовал от генерала Франко, чтобы, признавая провал тоталитарной концепции государства, тот оставил власть и способствовал восстановлению традиционного режима Испании». По сути, ничего нового, но налицо явная перемена в формах, которые стремились к более резкому разрыву с диктатурой – монархистов мягко просили уйти со своих руководящих постов – и получили молчаливую поддержку британцев после того, как текст транслировался по Би-би-си. Со своей стороны, JEL должна была добиться наибольшего успеха в апреле, когда ее пригласили в качестве делегации наблюдателей – хотя и не в качестве единственного представителя антифранкизма, поскольку приверженцы Негрина, Национальный совет Каталонии и правительство Страны Басков в изгнании также имели своих представителей, – на конференцию в Сан-Франциско, направленную на разработку Учредительной хартии Организации Объединенных Наций (ООН), нового органа, призванного регулировать международные отношения в послевоенном мире. Поданная через делегацию Мексики просьба о блокировании доступа к институту тех режимов, которые были установлены с «помощью вооруженных сил стран, которые воевали против Объединенных Наций», была удовлетворена, что придало новый импульс восстановлению республиканских институтов. На гостеприимной мексиканской земле с 17 августа произошло восстановление кортесов, Диего Мартинес Баррио был утвержден в качестве президента Республики, а Хосе Хиралю было поручено формирование нового правительства – последнее оказалось чрезвычайно трудоемким процессом, что привело к потере нескольких решающих месяцев, которые были бы необходимы для представления единого фронта против режима.

Между тем также в апреле 1945 года скончался президент США Франклин Делано Рузвельт, и его место занял неизвестный ранее вице-президент Гарри Трумэн. Отношение нового хозяина Белого дома к диктатуре было в значительной степени неопределенным – вероятно, он сам никогда о нем не задумывался, – но его статус протестанта-баптиста и масона, а также его образование – явная противоположность сентиментальному воспитанию Франко – на стереотипах испано-американской войны 1898 года не предвещали ничего хорошего[448]. В том же смысле победа Клемента Эттли на июльских выборах в Великобритании явно указывала на усиление давления на диктатуру, не зря Лейбористская партия всегда выступала за Республику. Таким образом, Эттли пришел на смену Черчиллю в качестве британского представителя на Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа), где так называемый испанский вопрос вызвал первые разногласия между Сталиным и его западными союзниками, недовольными Франко, но не желающими принимать более решительные меры, чтобы вынудить его уйти. Тем не менее, продолжая то, что было согласовано в отношении Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско, они согласились прямо упомянуть об этом в заключительной декларации конференции:

«Наши три правительства считают своим долгом указать, что они не поддержат заявление о вступлении, поданное нынешним испанским правительством, которое, будучи созданным при поддержке держав оси, не располагает, в силу своей природы, своего характера, своей предшествующей истории и тесной связи с государствами-агрессорами, условиями, необходимыми для обоснования вступления».

Как и в течение последних двух лет, перед лицом этой новой волны Франко и его соратники пытались сохранить невозмутимость, хотя в то же время возобновили укрепление внутренней поддержки и продолжали политику умеренных реформ, направленных на то, чтобы угодить иностранным канцеляриям. В связи с этим, как только стало известно о новом движении Хуана де Бурбона, Франко заменил Оргаса на Варелу в протекторате Марокко и председательствовал на решающем заседании Высшего совета армии, на котором сочетал угрозы с обещаниями реставрации, чтобы заручиться поддержкой генералитета. Отмежевались только вышеупомянутый Кинделан и Альфонсо Орлеанский, возможно, единственный, кто настраивал Би-би-си вместе с герцогом Альбой, поскольку претендент получил отказы от обоих. Католической иерархии даже не пришлось ничего просить: примас Испании Энрике Пла-и-Дениэль поспешил обнародовать в мае 1945 года пастырское письмо, в котором указывалось на различия между Второй мировой войной и «крестовым походом за Бога и за Испанию», который некоторые невежды из «коммунистической кровавой анархии» осмеливались называть гражданской войной. То, что сам Франко по-прежнему остро осознавал судьбу, постигшую других диктаторов-комиссаров, также стало очевидным для всех, кто хотел его услышать: начиная с его «я не совершу глупости, которую совершил Примо де Ривера. Я не уйду в отставку», заявленного генералу Мартинесу Кампосу, до «пока я жив, я никогда не стану