Золотая жила - Александр Михайлович Минченков Страница 60

После ночлега на Шумихе, на следующий день, а это по счёту пятый, как покинул Мандру, Никита по совету Демьяна Караваева подался до Паршинки. Той самой, от которой следовало срезать дугу Лены, сократить восемь вёрст пути. Широкой лентой река уходила на север, Никите же предстояло двигаться на восток, через перевал, попасть в долину Накипной.

Свернув на нужное направление, оказался в ином окружении – серость и угрюмость, оголённые корни сосен виделись щупальцами, цепко ухватившимися в землю, плотный лес всё более сгущался по ходу движения, отчего наступила сумрачность, появился густой мох, местами толщиной чуть ли не до колен, идти стало труднее. Деревья высокие, великаны разнолапистые обступали, средь их вершин небо в пятачок виднеется. Никита не из боязливых, но внутренне почувствовал охватившее его необъяснимое беспокойство от таинственности тайги, да и усталость брала своё, и старался отогнать возникшее волнение.

Ветки елей, вытянувшиеся от стволов, мешали ходу, то и дело приходилось отводить в сторону, прежде чем миновать их, ступить и шагать по густому мрачному лесу. В сумраке вечера следует быть внимательным, не напороться бы очами на игольчатую лапу.

Одолев три версты, набрёл на озеро. Об этом озере Демьян не предупреждал, возможно, запамятовал или не знал о нём вовсе. Оно словно растянутый блин, в длину сто саженей, в ширину – шестьдесят, берега не топкие, но изрядно заросшие камышом, вплотную стоит дремучий лес. С виду озеро как озеро, водная гладь зеркально отражала вечернее небо, была неподвижна и тиха, ни ряби, ни малейшего волнения, дышала застойным испарением. Похоже, это огромное стеклянное полотно, брось камень – расколется со звоном.

Собрав сухих дров, развёл огонь. Дорога вымотала, устал, пока в котелке кипятил чай, нарезал вяленого мяса, достал сухари, благодарил мысленно Демьяна Караваева и Лукерью Прокопьевну. Не они, так сгинул бы от недуга, а тут и в дорогу едой снабдили, котелок вон какой вручили. До чего славные сибиряки. Есть на земле русской сердечные люди!

Насытившись, Никита расстелил оленью шкуру, улёгся на спину, вглядывался в ночное небо. «Хороша подстилка», – отметил про себя, уж какую ночь оказывавшая ему полезную услугу. Костёр догорел, Никита уснул, но в полночь его разбудил необычный шум. Привстал, огляделся. И тут заметил, как озёрная гладь всколыхнулась, зашипела, издала звук, похожий на стон, создавалось впечатление, что озеро дышит. Что-то над ним заухало, жутко заохало, вода взялась волной, мигом улеглась и всё стихло.

В памяти Никиты всплыли ужасы, испытанные им в детстве на озере близ Нюя. Тогда были страшная гроза и ливень, сопровождаемые зловещим приведением, а сейчас ночное небо спокойное, ни единого облачка, кругом ни птиц, ни зверя, а озеро заставило содрогнуться.

Сон пропал, до утра глядел на водоём: «Что это было? Глянь, как оно взялось стонами и волнами, жуткими звуками. Есть ли тому объяснение?..» Солнце ещё не коснулось макушек сопок, Никита наспех собрался, позавтракал всухомятку и покинул жуткий водоём. Удалялся от озера, а ему казалось, кто-то смотрит вслед, обернулся – никого. «Не иначе злое таинство, губительное место…» – подумалось Никите, и он ускорил шаг.

Буквально через несколько десятков саженей упёрся в речушку, вчера в потёмках он до неё не дошёл, бежала она в сторону Лены.

Тревожные чувства не покидали путника до Накипной. Восемь вёрст – и должна показаться Якутка, не пройти бы мимо, нужно чаще поглядывать на реку, не прозевать те самые пять островов.

И вот острова показались. Да, пять разных по размеру островов. Вдали послышался звук парохода, своим шлёпаньем лопастями об воду и пыхтением труб, давал понять, что идёт с трудом, тянет баржу. Никита пригляделся и заблаговременно укрылся в зарослях, сидел, спрятавшись, пока судно не скрылось за излучиной реки.

Вышел на берег и достиг нижнего, пятого, острова, а через пару вёрст действительно Лена меняла своё направление, это начало петли долины, тут и следует уходить от реки на юго-восток, через Чую, обогнуть дугу в девяносто вёрст и выйти на Витим.

«Если всё нормально, к концу дня, а точнее, позднему вечеру, должен добраться до Витима, только надобно поспешать», – подгонял себя Никита. Проголодался и притомился, но, не обращая внимания, продолжал путь.

Но в этот день, как он желал этого, не произошла встреча с Витимом, на то повлияли непредвиденные обстоятельства, как, впрочем, чему удивляться, тайга иногда устраивает непредсказуемость, неожиданность в чём-либо, а порой и беду.

32

Шахты Компании на речке Бодайбо стали занимать преобладающее положение по количеству добычи драгоценного металла в сравнении с открытыми горными разработками. Размах приисков рос, где подземным способом, где гидравлическим, открытыми разрезами. Наёмные рабочие и старатели, через их руки проходила порода, промывалась, извлекая золото, принося хозяевам промыслов баснословный прибыток. В том свою лепту вносили и ссыльнокаторжные, они становились всё более востребованными.

Шахта Петра Григорьевича Аврамова подземными выработками значительно расширилась от когда-то первого пройденного вертикального ствола, отработка лавами совершенствовалась, повышалась производительность по откатке золотоносных песков. Нарезка забоев уходила и вверх и вниз по долине, пробы при плотике давали высокое содержание.

Сам Аврамов по прибытии его доверенного лица Пикалова Серафима Ивановича выехал с промыслов, целиком полагаясь теперь на своего ставленника и горного инженера Герасимова. Стефан Николаевич добросовестно со свойственной ему ответственностью относился к делу, чем и способствовал успешному ведению работ.

Герасимову Серафим Иванович понравился с первых дней знакомства. Ранее служил в губернской полиции, степенный, рассудительный, прежде чем возразить, вникнет в суть вопроса, взвесит аргументы оппонента, а уж затем выскажет свою точку зрения. По роду занятий ранее не касался горных работ, имел о них общее теоретическое представление, а потому взялся изучать практические азы добычи золота и схватывал их на лету. Если что было непонятным, не считал зазорным спросить Герасимова, не ставил себя выше горного инженера, но и давал недвусмысленно понять, кто главенствующий на шахте и прииске.

Не выходил из головы Герасимова Никита Огородников. Не мог понять, почему произошла перемена в старшем смотрителе, что подвинуло его на хищение самородков. Размышлял, и никак не выходило, что Огородников опустился до вопиющего действия.

Шамонов, теперь назначенный старшим смотрителем, показывал усердие, и этого нельзя было не замечать, с рвением демонстрировал контроль по промывке песков, призывал подчинённых ему смотрителей проявлять внимание к рабочим, особо занятых на промывке и доводке золота из концентратов, приглядываться ко всем спускавшимся и выходившим после смены из шахты старателям. Внёс инициативу, внедрил личную выдумку – сагитировал