Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 53

Везде вообще грустно смотреть на слишком вопиющую разницу в быте богатого и рабочего класса. Но в Египте она поражает негодованием, в Египте ее перенести нельзя. Нигде нет такой безумной роскоши, такой бессмысленной праздности, как среди богачей Египта, захвативших в свои руки власть и землю, и нигде такого скотского унижения несчастных рабочих, такого полного обращения их в бессловесное вьючное животное. Мраморные дворцы хедива с их зеркальными стенами и мозаичными полами – с одной стороны, и грязная земляная нора феллаха, без печей и окон – с другой, – вот выразительная эмблема общественного благополучия и общественной справедливости в этой горькой стране, издревле ставшей страною «Египетской работы», «Египетского плена» и «Египетских казней».

Домовитая теплая изба русского крестьянина с ее красным углом, сияющими иконами, с ее просторным двором, полным всякого хозяйственного добра, окружающими ее огородами и гумнами, – это замок сеньора сравнительно с навозною кучею египтянина, куда можно только влезть едва не на четвереньках, чтобы укрыться от дождя и солнца.

Оттого, может быть, и внешний вид египтянина сохранил на себе до сих пор, несмотря на миновавшие тысячелетия, заметный отпечаток древнего рабства, наследие тех мрачных времен, когда людей еще запрягали в воловье ярмо и погоняли их, как волов, ременными кнутами.

Погонщики на верблюдах

Каждый египтянин своею сутуловатою и вместе гибкою фигурою, своею могучею шеей, своими тощими, но неутомимыми мозолистыми ногами и своим застывшим выражением какой-то озлобленной покорности в умных, обиженных глазах невольно напоминает мне верблюда, своего древнего собрата и соратника по мучительной работе.

Кстати, верблюды все чаще и чаще начинают попадаться навстречу по мере нашего движения к Каиру. Безбрежные пустыни африканских песков, что стелются за ним во все стороны, высылают целые флотилии этих четвероногих кораблей своих и сюда, к берегам цивилизованного моря Европы.

Здешние верблюды не похожи на моего старого знакомца, лохматого и громоздкого верблюда азиатских степей, с его двумя жирными качающимися горбами. Тут все одногорбые, сухие, совсем голые и гораздо меньше ростом. Это дромадеры. И цвет их не бурый, как у медведя, а какой-то белесый, чуть желтоватый, даже почти совсем белый. Идут они тоже не так, как двугорбые, горделиво приподняв вверх свои могучие изогнутые коленами шеи, озирая мир безмолвно-презрительным взглядом своих чисто-человеческих глаз. Нет, дромадеры далеко вытягивают на ходу свои шеи, словно гуси на полете, и вообще напоминают собою вереницу каких-то мерно шагающих, долговязых гигантских птиц, журавлей или страусов.

Громадные седла прикрывают их до самого хвоста, обвешанные веревками и рептухами[31], в которые увязываются целые возы хлебных снопов, целые магазины товаров. А среди тюков и корзин сидит верхом еще какая-нибудь загорелая арабская рожа, очень часто и негр, черный как сажа, беспечно протянув вперед свои голые ноги и немилосердно качаясь, как в море челнок, при каждом неспешном шаге горбатого урода.

Жар делается все невыносимее, а едкая пыль до того отравляет воздух, что дышать нельзя. В полевых канавах то и дело показываются бритые головы и темно-бронзовые голые тела купающихся.

В эти минуты и в этой местности оценишь все великое значение воды и древесной тени. Где только зазеленеет у дороги тенистая кучка пальм или смоковниц, там уже и фонтан, там уже и скот, и люди, отдыхающие и жадно-пьющие. Ослы и буйволы спешат под эту спасительную тень так же радостно, как и человек.

А между тем работа в полях не прерывается, несмотря на зной, несмотря на пыль, эта жестокая «египетская работа», выбирающая по тонкому колоску маленькою рукою человека целое неохватное поле.

Чем ближе к Каиру, тем дальше подвинулась хлебная уборка. Тут уже половина полей обнажена от нивы, золотые снопы уносятся с поля на горбах верблюдов, и молотьба во всем разгаре. Молотьба диковинная, над которой вволю посмеялся бы наш щигровский мужичок. Быки запряжены в деревянные сани без полозьев, с тяжелой спинкой, и араб катается себе, развалившись на этих санях, взад и вперед по разложенным снопам.

* * *

После Кафр-эз-Зайята мы миновали много местечек и деревень Дельты, но останавливались только в Танта, славном своими многолюдными ярмарками и местными святынями. Вокзал здесь прехорошенький, и в буфете можно вкусно поесть. Но я есть не мог, потому что меня привлекала многолюдная и пестрая толпа, оригинальными типами и одеждами которой я никак еще не мог насытить своих жадных глаз художника и туриста. К тому же от станции можно любоваться живописными мечетями этого торгового городка, столицы целой богатой области Харбия.

Дамьеттский рукав Нила мы переехали довольно далеко за Танта, по такому же железному мосту, как и на Розеттском рукаве.

В последний раз перед Каиром поезд остановился в Бенга-эль-Ассаль. Это тоже довольно значительный городок на правом берегу Дамьеттского рукава. Его мед когда-то славился далеко по Востоку, и даже самое прозвище его Бенга-эль-Ассаль значит «Медовый Венга». Еще важнее меда была некогда его торговля хлопчатою бумагою. Теперь она совсем упала, потому что другие торговые центры, возникшие ближе к морю, как Загазиг, перебили у него его былую роль главного хлопчатобумажного гнезда. Отсюда теперь и отделяется железнодорожная ветвь на Загазиг, служащий раздельным пунктом двух других дорог, на Измаилию, к Суэцкому каналу, и в Мансуру, на берега озера Мензале.

Зато Венга до сих пор сохранил свою старую репутацию лучшего сада в Египте. Апельсины его кормят весь Каир, и никакой другой город Египта не воспитывает таких душистых и нежных мандаринов, которыми мы впоследствии так часто наслаждались в отелях Каира.

IV. Каирская толпа

Суета улиц Каира. – Жители пустыни. – Хамово племя. – Одежда мужчин и женщин в Египте. – Каирские ослики. – Европейский Каир. – Поездка к «дереву Богородицы». – Развалины древнего Гелиополиса.

Мы выбрали отель в самом центре города, на площади против городского сада. Здесь уже некуда увернуться от Каира ни на одну минуту; хочешь – смотри, слушай, обоняй, ощущай, смакуй его всячески. Если зажмуришь глаза, тысячеголосые звуки и стуки этого вечно шумного города наполняют всю голову. Изучишь его поневоле и гораздо скорее, чем кажется. Мы тут в плену у каирской толпы, у каирской сутолоки, у всех работ, забот и увеселений каирской уличной жизни. А у Каира, кажется, нет другой жизни,