Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта Страница 49

В детстве я видела себя лишь в образе «безумной» – нелепой, словно карикатурной фигуры, что кричит о конце света, или же преступницы, склонной к насилию. В литературе такие персонажи – всегда нарушительницы хода событий, угроза, которую «правильные» персонажи заставляют замолчать. В двенадцать лет я прочла «Джейн Эйр» и открыла для себя Берту Мейсон – безумную женщину, заточенную на чердаке дома возлюбленного Джейн.

Хотя в центре романа лежит тема страданий Рочестера от рук безумной жены, подлинная развязка наступает, когда его возлюбленная Джейн переживает галлюцинацию. Ей слышится голос Рочестера, зовущий ее, хотя они разделены сотнями миль.

Голоса слышали и Фрейд, и Юнг. Однажды Фрейду, когда он был в одиночестве в чужом городе, послышалось, как его зовут по имени. Юнг же испытал полномасштабный психотический эпизод, воспринятый им как щедрый источник архетипов и символов.

Идеи Юнга о психозе отозвались в душе Доротеи Бук, хотя его убеждения жили в ней задолго до того, как она узнала о самом психологе. Юнг подчеркивал всеобщую значимость «единства четырех» – необходимого союза ключевых начал: от сторон психики до четырех сторон света. В девятнадцать лет Бук, когда ее несли по лестнице Бетеля, снова и снова выкрикивала: «Единство четырех!» Авторитет Фрейда и Юнга, их знание безумия, были своего рода противоядием, дарили ощущение странствия по диким землям с возвращением уже в роли картографа. Подобно тому, как любовь Джейн к Рочестеру обезвредила ее галлюцинацию. Их безумия имели последствия. Мое выпускное платье – никаких.

В детстве я иногда ощущала, будто изливаюсь в мир с чувством изумления, и однажды впала в такой транс, что проходившая мимо женщина приняла меня за слепую и попыталась сунуть деньги в мою банку из‐под газировки. Когда я подняла на нее глаза, она отшатнулась и, бормоча себе под нос: «Я думала, она слепая, я думала, она слепая», – быстро отошла прочь.

Бывало, верила, что мать подсыпает яд мне в тарелку, и старалась ничего не есть. Но даже тогда у меня не возникало желания изменить то, как работают мой мозг и настроение: я всегда ощущала их неразделимым. Мы все живем с тягостным знанием: жизнь кончается смертью, и путь к ней почти всегда полон страданий. Изменить свое существование «лечением» было бы все равно что решить мучительную проблему смерти, добровольно умерев. Это действительно было бы способом «управиться» с ней, но вместе с проблемой исчезло бы и все остальное.

Я родилась в 1956 году в Атланте, за три года до последнего психотического эпизода Доротеи Бук и вскоре после того, как прокурор Фриц Бауэр начал добиваться привлечения нацистских врачей к суду. Разумеется, обо всем этом я тогда не знала. Да и моя семья почти не имела связей с Атлантой. Отец получил там должность бухгалтера, и родители прожили в городе около полутора лет. Для ребенка, чьи родители родом из Бруклина и Нью‐Джерси, говорящие с таким ярко выраженным акцентом, что мой будущий муж‐южанин поначалу не всегда мог их понять, Джорджия казалась странным местом, чтоб там родиться. Подобно Бук, я мучительно пыталась понять, какая роль мне досталась в семье, в которую, казалось, попала по какой‐то нелепой ошибке.

Первые осознанные воспоминания приходят ко мне из города Элизабет в Нью‐Джерси, из квартиры, окна которой выходили прямо на огромное кладбище. Мы с братом любили там играть. На могилах почти никогда не было свежих цветов – только увядшие связки стеблей, быть может, когда‐то бывших гвоздиками или розами. Я не понимала, что происходит между их появлением и увяданием: казалось, это случалось мгновенно. Иногда кто‐то оставлял искусственные цветы, сделанные из синтетического волокна вроде дакрона. Место это носило странное название «Вечнозеленое». Там находился старый еврейский участок, еще один большой – для тех, кого тогда называли «джипси»[41], и покоился поэт Стивен Крейн. Теперь я думаю: неужели среди тамошних могил есть и те, где нашли приют рома или синти, бежавшие из Германии?

Там я проживала позднюю главу истории, начинавшейся в местах вроде Зонненштайна. У хозяина моей квартиры была татуировка пленника Освенцима, другие соседи оказались теми, кто бежал от Холокоста. Лучшими друзьями моей тети стала супружеская пара, тоже пережившая Освенцим, и я часто играла с их дочерью. О Холокосте я знала с самого раннего детства – настолько раннего, что кажется, будто это знание всегда было со мной. Знание, что произошло нечто страшное и оно стало следствием массового убийства одних людей другими безо всякой причины.

Однажды мы с подругой Марси играли на пустыре в конце улицы, и к нам подошла группа подростков. Они дразнили нас или угрожали – точно уже не помню, но явно были агрессивны. Стоял полдень, вокруг – жилые дома, и на самом деле нам ничто особенно не грозило. Но мы закричали. И отец Марси тут же выскочил из квартиры, оказавшись прямо перед нами, будто его вытолкнуло наружу. Он закричал с такой яростью, что тот крик я не забуду никогда.

Две вещи были для меня очевидны: даже в той ситуации он не поверил, что мы – особенно его дочь – в безопасности, и ради нашей защиты был готов на все.

Я почувствовала, что его мгновенная реакция связана со смертью, хотя смерть нам в тот момент едва ли грозила. Мальчишки убежали, а мы вернулись в дом, размышляя, не опасен ли мир, в котором мы живем и который до сего дня считали местом мирным и безмятежным.

Мистер Садлер работал в фармацевтической компании, был человеком добрым и тихим. Но в той ситуации (дерзкие мальчишки и две маленькие девочки) в нем проснулся кто‐то совершенно другой. Та самая ярость, то неистовство, которые я не раз встречала у многих еврейских родителей.

Недавно отец напомнил мне, что наш сосед бил свою жену. Я, кажется, тогда не понимала, что означают эти звуки, но слышала их. Отец по вечерам был занят учебой – получал образование в сфере налогового учета, а мать едва справлялась с повседневной рутиной. Я не верила, что мертвые спокойно спят на кладбище на той стороне улицы, – казалось, они заражали все живое вокруг. Там случались убийства, и нам, детям, строго запрещалось ходить на кладбище, хотя мы все равно пробирались. По ночам меня