Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 45

началось наступление с требованием не допустить срыва «великого дела национальной революции», чтобы «победа» была использована «для новых политических начинаний», возглавляемых «теми, кто понимает и любит фалангу». Таковы были слова самого Серрано, произнесенные 2 мая 1941 года (опять же ссылка на войну за «национальную независимость») в городе Мота-дель-Куэрво в провинции Куэнка. Будучи убежденным антимонархистом – «я не верю, что кто-либо может всерьез думать о восстановлении того, что безнадежно устарело», – Серрано считал, что такая «политическая линия внутри страны является лучшим оружием в руках Испании для ее внешней политики», которая должна отвергать «плутократически-демократическое вмешательство» и руководствоваться «нашими национальными интересами […] и императивами нашей совести и чести по отношению к дружественным народам»[324].

Франко, однако, не хотел, чтобы кто-то покровительствовал ему в процессе принятия решений, не говоря уже о том, чтобы быть низведенным до чисто символического поста главы государства. Фактически он начинал чувствовать себя политически более уверенно, и все указывало на то, что растущие амбиции Серрано, чьи внебрачные связи также стоили ему доверия Кармен Поло, раздражали его все больше. Заручившись поддержкой полковника Валентина Галарсы, назначенного министром внутренних дел, он остановил наступление фалангистского «легитимизма» предложением, от которого никто из них не смог отказаться, а именно повышением до министерского ранга: Мигель Примо де Ривера занял место в Министерстве сельского хозяйства, Хирон де Веласко в Министерстве труда и Хосе Луис Арресе стал генеральным секретарем Движения – в результате смены правительства, которая в итоге произошла 19 мая 1941 года. Серрано, который несколькими днями ранее угрожал подать в отставку, быстро отказался от своих намерений, обнаружив, что старая гвардия полностью от него отвернулась, а ущерб его положению в системе был нанесен.

Скудный охват воспаленной риторики фалангистов был очень хорошо знаком каудильо. В 1937 году, чтобы навязать Унификацию, ему все еще приходилось прибегать к репрессиям в отношении некоторых из ее лидеров – в том числе, как это ни парадоксально, самого Арресе, который на всю жизнь был проучен этим опытом, – но на сей раз в этом даже не было необходимости. Их достаточно было купить, и цена не была чрезмерно высока. Шаг за шагом Арресе смещал Серрано Суньера и перестраивал по своему вкусу партию, внутренняя структура которой полностью изменилась с созданием четырех заместителей министра – генерального, народного образования, Социальных и Сервисных служб, каждая из которых отвечала за различные департаменты – и чьи активисты были подвергнуты процессу очистки. По-своему амбициозный, Арресе никогда не отказывался от попыток укрепить власть FET-JONS в системе, не бросая при этом вызов и не пытаясь сместить Франко, но силясь заручиться его одобрением.

Исход кризиса сильно отличался от того, что произошло в странах с аналогичной ситуацией, таких как вышеупомянутая Румыния. Там в январе 1941 года другая фашистская партия, «Железная гвардия», объявившая себя единственной партией, бросила вызов маршалу Иону Антонеску, которого несколькими месяцами ранее новый король Михай I назначил «главнокомандующим Румынского государства». Ответ Антонеску заключался в формировании строго военного кабинета и безжалостном разгроме фашистских легионеров. Напротив, Франко мог быть спокоен. Ему никогда не приходилось задумываться об исчезновении FET-JONS по внутриполитическим причинам, что представляло собой постоянную гарантию жизни перед лицом монархических притязаний и давления со стороны его товарищей по оружию[325].

Война становится мировой

Напряженность, вызванная контролем единственной партии и злободневной проблемой вступления в войну, вновь обострилась в июне 1941 года. Ранним утром 22-го числа, в тот самый день, когда Наполеон в 1812 году допустил аналогичную ошибку и начал вторжение в Россию[326], Гитлер в одностороннем порядке нарушил Германо-советский пакт о ненападении и предпринял грандиозный штурм под названием операция «Барбаросса». На фронте протяженностью около трех тысяч километров и с участием трех миллионов бойцов с каждой стороны началась жестокая битва, окончательно определившая ход Второй мировой войны.

В рядах франкистской диктатуры все согласились с тем, что нападение Германии означало возвращение к идеологической нормальности, положив конец союзу, противоречащему самой природе оси. То, что «Россия виновата!» и что «истребление России является требованием Истории и будущего Европы», как вопил разгоряченный Серрано Суньер на митинге, организованном фалангой в Мадриде и завершившемся у штаб-квартиры партии на улице Алькала, также было единодушным мнением. Идея «взять реванш над интербригадами» тоже не была поставлена под сомнение. Разногласия были только по поводу того, как это осуществить и в каких масштабах это должно быть сделано с политической и дипломатической точек зрения. Министр армии Хосе Энрике Варела выступал за отправку регулярного подразделения для участия в боевых действиях на стороне вермахта, в то время как Серрано Суньер выступал за вариант создания экспедиционного корпуса добровольцев-фалангистов, надеясь, что интервенция в среднесрочной перспективе приведет к полноценному вступлению в войну. В том и другом случае они могли рассчитывать на благословение католической иерархии. Если война против демократий уже казалась им законной, то что говорить о том, что Экклезия назвала «новым эпизодом нашего крестового похода… продолжением дела защиты Креста»[327].

Чтобы бывшие враги помнили, что они по-прежнему находятся на мушке у режима, организаторы марша не забыли привлечь некоторых своих участников, чтобы те забросали камнями британское посольство – подобные инциденты повторились в консульствах в столицах провинций, где FET также организовал массовые мероприятия, – практика, ставшая обрядом вступления во взрослую жизнь для студентов мадридских университетов на протяжении всей диктатуры. Если верить анекдоту, рассказанному Хулио Каро Барохой, завсегдатаем Британского института, созданного в 1940 году атташе по культуре, чтобы попытаться противостоять растущему влиянию Германии в сфере образования, в один из тех дней Сэмюэль Хор, набравшись храбрости, позвонил Серрано Суньеру, выразил протест по поводу инцидента и на предложение куньядиссимо направить к посольству гражданскую гвардию в качестве защитной меры ответил, что достаточно посылать меньше протестующих.

В одной из своих самых безрассудных речей Франко не отмежевался от радикальности Серрано Суньера, выступая перед Национальным советом 17 июля 1941 года. Он заключил, что «жребий брошен […] война была продумана неправильно и союзники ее проиграли», в то же время еще раз напомнив, что «на наших полях были даны и выиграны первые сражения». Подобная провокация вызвала ужесточение экономической блокады со стороны Соединенных Штатов и Великобритании, правительство которой было очень близко к тому, чтобы активировать свои резервные планы на Канарских островах, что привело к страданиям населения, лишенного основных продуктов питания. Под давлением генералов Высшего армейского совета, обеспеченных достаточным количеством фунтов стерлингов, и осознавая, что на самом деле Германия теряет интерес к Средиземноморью, Франко тем не менее был достаточно осторожен, чтобы отделить свое участие на Востоке от официального вступления в войну.

Между тем Испанская добровольческая дивизия, отправленная четырьмя днями ранее после впечатляющей демонстрации братства с нацизмом на Северном