Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов Страница 44

Ангел Ринальди продержался довольно долго для наших холодных небес – больше 70 лет, сколько отпущено и человеку. Он видел открытие Медного всадника и грандиозные парады на Марсовом поле, позорные казни на Обжорке – грязной площади Сытного рынка, страшное наводнение 1824 г., бунт на Сенатской площади… Он пережил многих на земле – вся жизнь Пушкина промелькнула перед ним. Дважды он становился предметом всеобщего любопытства. Так, летними вечерами 1825 г. толпы встревоженных петербуржцев неотрывно смотрели на крест и Ангела. Там, наверху, происходили странные, дивные явления. С наступлением сумерек золотой крест на шпиле колокольни начинал светиться. И чем темнее становилось, тем ярче горел он в небе. Скептики, видевшие на кресте отражение долгих вечерних зорь, замолкали, когда сияние возникало и в вечера мрачные, затянутые тучами. А потом свечение, будоражившее легковерную толпу больше слухов о новорожденном младенце с конским хвостом или теленке с человеческим лицом, вдруг исчезло. Секрет «чуда» оказался прост: на Петербургской стороне, на одном из пустырей строительные рабочие построили печь для обжига извести, и так получилось, что свет из устья печи шел прямо на верхушку шпиля. Сам же шпиль оказался в тени забора, окружавшего печь, что и создавало необыкновенный оптический эффект. Рабочие давно смекнули, в чем дело, но помалкивали до окончания работ, справедливо полагая, что иначе градоначальство не оставит от печи камня на камне [466].

Летом 1830 г. к Ангелу поднялся Петр Телушкин – отчаянный кровельщик, который, на манер современных скалолазов, сумел преодолеть отрицательный уклон яблока шпиля и взобрался на самую верхушку, чтобы произвести необходимый ремонт креста и Ангела. И хотя отважный Телушкин с тех пор вошел в пантеон наших истинных и ложных левшей, положение Ангела Ринальди становилось все плачевнее – уже в 1834 г. зоркий государь Николай Павлович с укоризной заметил окружающим, что крест-то на шпице сильно покривился. Да что там крест! Сам деревянный шпиц – творение любимца петербургских целовальников – начал подгнивать. Однако за дело взялись только при Александре II. В 1857 г. инженер Д. И. Журавский предложил заменить деревянный шпиль металлической конструкцией по принципу мостовых ферм, прочных и легких. Государь одобрил проект, и сооружение нашей позлащенной «Эйфелевой башни» началось [467] . Ангела Ринальди спустили на землю, и приговор опытных инженеров и мастеров был беспощаден: третьему Ангелу уже не летать! Тогда-то и был сделан четвертый, всем нам знакомый Ангел, который, скорее всего, является точной копией Ангела Ринальди. Бригады Журавского работали быстро и надежно. Ажурная конструкция шпиля в ноябре 1858 г. была смонтирована, и Ангел вновь взлетел над городом. Сам шпиль был покрыт позолоченными листами лучшей меди, переплавленной из старинных медных монет. Вероятно, из старых пятаков был сделан и четвертый Ангел… [468]

Он реет над нами уже второе столетие. Он видел на грешной земле Петербурга дела пострашнее, чем те, что совершались при его предшественнике: и убийство Александра II, и три революции, и третье великое наводнение 1924 г., и пикирующие на город бомбардировщики со свастикой, и ледяную пустыню блокады, и нашествие отечественных невежд. После того как в 1938 г. большевики вынудили великолепные часы колокольни играть «Интернационал», трудящиеся обратились к «дорогому Андрею Александровичу» Жданову с предложением «снять со шпиля Петропавловской крепости ангела с крестом и увенчать шпиль пламенной звездой по типу звезд, венчающих башни Кремля в Москве». Модель была быстро сделана, но по каким-то техническим причинам кощунство не совершилось, как не был сброшен и ангел с Александрийского столпа, на чье место претендовала статуя вождя мирового пролетариата.

С некоторых пор к Ангелу стали подниматься профессиональные альпинисты… Никто не помнит, куда исчезли две драгоценные иконы, прикрепленные к кресту людьми Журавского. От них остались только крепежные отверстия в кресте… В 1991 г. во время очередного восхождения на шпиль, к Ангелу, нашли два послания в капсулах: одно оставили мастера Журавского, а второе – альпинисты 1957 г. Если первое написано людьми, гордыми за дело рук своих, и даже содержит справку об истории строительства и реставрации колокольни, то второе, запечатанное в бутылку из-под лимонада, соответствует духу того времени: «Мы… работали по реставрации шпиля Петропавловской крепости. Работа сделана плохо, т. к. начальство не заботилось о нас. Платили мало. Сроки были сжатые, к 23 июня в честь 250-летия Ленинграда. Остается 5 дней до сдачи объекта, а конца работы и не видать. Спешим уехать на Кавказ. Нас ждут великие дела в горах, мы все альпинисты. Привет следующим восходителям» [469] . Что-то оставили в капсуле нынешние верхолазы?

«Боевые часы»

К этому времени часы с боем («боевые часы») на башне Петропавловского собора были уже смонтированы и ходили. Петр слушал их уже 15 ноября 1719 г. В 1720 г. царь приказал принять на службу «музыканта Ферштера для играния в колоколах на часах, что на шпице Петропавловском в городе»[470]. Ферштер – гобоист Семеновского полка, был обучен «играть всякие куранты» рижским «колокольным игрателем» Фридрихом Рейхенбахом, которого специально пригласили в 1719 г. в Петербург на роль учителя Ферштера. Когда тот сообщил, что «оной Рейхенбах на тех колоколах ево совершенно обучил и ныне он может играть всякие куранты и без него, Рейхенбаха», учителя отпустили, заплатив по договору 100 рублей жалованья[471]. В августе 1721 г. голштинский придворный Ф. В. Берхгольц с приятелями забирался на башню, чтобы обозреть с высоты Петербург. Слышал он и «башенную музыку»: «Чрезвычайно любопытно поглядеть там на игру музыканта, особенно тому, кто не видывал ничего подобного. Я, впрочем, не избрал бы себе его ремесла потому, что для него нужны трудные и сильные движения. Не успел он исполнить одной пьесы, как уже пот градом катился с его лица. Он заставлял также играть двух русских учеников, занимающихся у него не более нескольких месяцев, но играющих уже сносно. Большие часы играют сами собою каждые четверть и полчаса»[472]. Часовой механизм смазывали деревянным лампадным маслом, для «заводу часов и управления» отпускали свечи[473]. В апреле 1722 г. Ульян Сенявин писал Трезини, что Петр потребовал «зделать верные и исправные солнечные часы и поставить их где удобное место на шпице… и по оным солнечным часам боевые большие часы заводить, чтоб справедливо ходили… и без того не без зазрения есть», так как неточный ход городских часов вызвал нарекания иностранных посланников, которые, видно, и пожаловались на это императору. Трезини отвечал, что беспокойства напрасны, «солнечные часы из белого камня в прошлом году зделаны и в пристойном месте в городе поставлены, по которым и заводятся те боевые часы»[474]. Спор оказался неразрешим. Возможно, причиной жалоб иностранцев