Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 43

– Совсем по-бабьему нарядились!.. А ведь тоже мужчины… И народ молодец!.. Что за оказия!.. – громко дивятся они.

Дивлюся, поистине, и я. От какого холода прячутся они в свои тяжелые фустанеллы[23], во все эти намотанные друг на друга куртки и платки?.. Летний зной стоит в воздухе, солнце печет с утра до ночи, деревья зеленеют и цветут целую зиму, а они кутаются в шерсть, будто какие-нибудь эскимосы… И вот ведь что изумительно: закавказец, житель такого же жаркого юга, тоже ведь не вылезает круглый год из своей бараньей папахи, из своих суконных бешметов и мохнатой бурки… И бедуин, туземец горячих пустынь Африки и Азии, как убедился я потом, тоже никогда не разлучается с своими шерстяными одеялами, в которые он умеет драпироваться так живописно, да еще под одеялами этими, под своим типическим бедуинским плащом, носит всякие балахоны и куртки…

Значит, не так еще тепло и безопасно на этом ярком юге, чарующем, как райская греза, нашего брата, неопытного северянина.

Но вот чего я не могу постигнуть: где же тот античный грек «Одиссеи» и «Илиады», изображенный потом в статуях Фидиями и Праксителями, что ходил и плавал полуголый с одной простыней на плече, почти босыми ногами и почти с открытой головой по этим самым морям и землям? Не изменился же настолько к худшему климат Эгейского и Ионийского моря, Пелопоннеса и Аттики?

Мифология греков свидетельствует о совершенно противном. Она ясно говорит нам своими легендами, какая суровая дичь лесов и болот наполняла древние страны эллинов, когда центавры вооружались стволами сосен, а Геркулес, одетый звериною шкурою, выгонял каледонского вепря на поле, покрытое снегом.

Но если современный грек жмется от холода на своем горячем солнце, то зато молодые гречанки, с грациозно взбитыми вверх змеями тяжелых кос своих, все сверкают, будто лаком первого весеннего листка, своими черными глазами, белыми смеющимися зубами, румяными губками…

В них еще горит солнце классического юга.

Публика первого класса, однако, далеко не одна туземная. Тут у нас типические образчики всех племен и народов. И итальянский импресарио, вечный путешественник и вечно юный старец, до сих пор усердно поклоняющийся языческим божествам любви и жизненной радости; он декламирует нам не то по-французски, не то по-итальянски восторженные монологи театрального пошиба, воспевая прелести юга. И тяжеловесный белобрысый тевтон, представитель какой-то крупной коммерческой фирмы, торгующий в Египте, весь сияющий самодовольством, в белоснежном белье, в костюме с иголочки, ворочающий своим дубовым языком исковерканные французские фразы, будто камни булыжника. И англичане, и левантийские сирийцы, только русских никого, кроме нас с женою. Один из левантинцев, одинаково свободно, но и одинаково скверно говорящий, как все вообще левантинцы, чуть не на всех языках мира – по-французски, по-итальянски, по-английски, по-гречески, по-турецки, по-арабски, – давно уже увивался около нас и незаметно стал нашим чичероне, что оказалось очень кстати, с приближением к Александрии, знакомой ему, как родной дом.

Гиза. Пирамида Хеопса и Сфинкс

Александрии еще не было видно, как уже мы ощутили Африку. Горячий, желтовато-песчаный туман несся к нам навстречу, закрывая голубое небо, и его стремительный напор увеличивался еще больше быстрым бегом парохода. Это знойное дыхание африканских песков даже здесь, среди беспредельной водной равнины, проносившей нас на хребтах своих упругих волн, каким-то угаром охватывало голову и болезненно сдавливало грудь… В висках что-то начинало биться, будто перед обмороком, и сердцу делалось так тяжко и тоскливо.

– Это хамсин!.. Беда, если он только что начинается… – объяснил нам сириец. – Никуда нельзя будет выехать… И дома сидеть, и то тяжело… Он оттого и называется хамсин, что дует 50 дней сряду.

Нечто подобное я испытывал когда-то в Швейцарии, на озере Четырех Кантонов[24], когда меня захватил на пароходе, не доезжая Флюэлена, пресловутый швейцарский фен, этот дальний отголосок итальянского сирокко и африканского хамсина.

Но хамсин, конечно, похож на фен столько же, сколько солнце Африки похоже на германское солнце.

Однако нас скоро успокоил грек, живущий в Александрии и только всего две недели выехавший оттуда. Хамсин оказывался при своем последнем издыхании, и, по словам александрийцев, через день-два следа его не будет.

Пока капитан и публика парохода были всецело поглощены лицезрением и обаянием налетевшего на нас злого духа Африки, буфетчик парохода занимался втихомолку гораздо более практичным делом, по-видимому, вполне ему обычным, да, кажется, нисколько не возмущавшим и доброго нашего капитана… Какие-то бочонки и корзины падали, вероятно, невзначай, за борт парохода и, покачиваясь будто колыбель младенца Моисея на волнах Нила, тихонько уносились течением к невидимому еще берегу, откуда давно уже плыла на вас затерянная в бесконечном просторе вод маленькая смелая лодочка…

Сброшенная контрабанда неспешно подбиралась на наших глазах на дно лодочки и благополучно отправлялась себе домой в какую-нибудь уединенную береговую бухточку, где нет ни таможни, ни полиции, ни досужего глаза любопытных…

* * *

– Александрия! – вдруг радостно крикнуло несколько голосов. Я долго не мог разобрать, что такое видят они и что их радует. Глаз моряков в этом отношении – настоящий глаз орла, который из-под облаков разглядывает мелкую пташку в траве… Наконец и я стал подозревать что-то вроде белой колокольни, какую-то башню, ярко облитую солнцем и вырезавшуюся на голубом небе. Порывы хамсина улеглись по мере приближения нашего к берегу, и горячее небо опять глядело на нас своею глубокою беспорочною синевой… Одни уверяли, что это видна колонна Помпея, другие – что маяк… Земли, однако, еще не было, и белая башня довольно долго возвышалась прямо из далеких бездн моря…

– Земля видна! – закричал кто-то с капитанской рубки, на которую теперь забрались даже все наши дамы.

Чуть заметная, будто пером проведенная, желтоватая линия слабо блеснула на горизонте, между синею равниною моря снизу и синим куполом неба сверху…

Вот, наконец, и Африка!..

Удивительно странное чувство испытываешь при этом первом, совершенно объективном взгляде на давно знакомые, давно жившие в душе и голове вашей, но никогда еще не виданные вами, крупные картины мира.

Гавань Александрии. С почтовой открытки

Вот она, наконец, эта древнейшая и дряхлейшая часть света, прожившая под солнцем столько тысячелетий, что кожа ее народов успела сделаться от наследственного загара черною как уголь. Вот она – маститая учительница грека и римлянина, родина египетского жреца-философа и карфагенского мореплавателя. Страна, которая была великою, роскошною и славною еще в те дни, как зачинались первые, тонущие в тумане времен, пастушеские мифы Библии;