Из огня да в полымя - Александр Капков Страница 40

– И зачем, милок, к нам в Юхновку едешь? По делу какому? Али по собственной надобности?

– По собственной. Повидаться мне кое с кем нужно. Потому и еду.

– К кем же, коли не секрет? Я в селе всех знаю.

Антон посчитал, что скрывать, к кому он едет, ни к чему. И удовлетворил любопытство возницы.

– В вашем селе учительница была, – начал он.

Но тот его перебил:

– Молоденькая, так? Егоровна?

– Да, Зоя Георгиевна. Знаешь ее?

– А как же! Очень даже знаю. У моей свояченицы на постое была. Только уехала она от нас, милок. Еще месяца полтора тому.

– Я знаю, отец. Мне про нее расспросить надо. Заведующую.

– Ольгу Матвевну, значит? То да, правильно. Кому же еще про твою Зою и знать, как не ей. Матвевна у нас давненько живет. Почитай, еще до революции приехала. Как школу построили, так и она у нас живет и в ней работает. У нас в селе ее очень уважают. Даже когда воевали туточки, Ольгу Матвевну никто не трогал. Ни наши, ни ихние. И школу не жгли.

Кто тут «наши», а кто «ихние» дядя Митроша благоразумно не разъяснил. Как хочешь, так и понимай.

– И что? Никуда не выезжала ваша Матвеевна?

– Почему? Ездила. К жениху своему в госпиталь. Долго ее не было, почти год. Детей так никто и не учил. Потом вернулась. Понял? Нет ли?

– Понял, отец. Понял. Так она замужем? Учительница ваша.

– Нет. Убили жениха-то. На войне и убили. Одна, одинешенька она.

Митрофан еще много чего порассказал Антону о людях и о своем селе. Тот внимательно его слушал. Мало ли что из этих почерпнутых в пути сведений может затем пригодиться. Никогда не знаешь наперед.

Антон не был общительным по своей природе, но обладал способностью проявлять сочувствие к другим людям и рано развил в себе умение слушать, отчего при желании мог разговорить практически любого собеседника. Возница и сам по себе был разговорчив. Антону оставалось лишь внимать ему и поддакивать.

После полудня остановились пообедать. Возница достал хлеб, сало и бутыль кваса. Антон добавил копченой колбасы и сдобную булку. Поев и дав немного отдохнуть лошади, снова тронулись в путь. Ехали они долго. Антон и дремал, и шагал рядом с телегой, разминая ноги. А дорога все не кончалась. Она шла вокруг холмов, огибала лес и все тянулась и тянулась дальше. И за все время им встретился лишь один человек. Мужик, правивший гнедой лошадью. Он поздоровался с Митрофаном и проехал мимо.

– Малолюдно тут у вас, – заметил Антон.

– Сейчас все на полях. Страда идет. Пока урожай не убран, кто будет шастать-то?

– А как же ты, отец? – с улыбкой спросил Антон.

– Я-то? – переспросил возница. – У меня сыновья в поле. Сами управляются. А я, если чего надо продать или купить. На посылках, одним словом.

Он коротко хохотнул.

– Смотри, вот оно село наше. Доехали, можно сказать.

Антон привстал на телеге. Впереди, в низине стали видны избы и огороды. Село было большое. В центре его высилась церковь. Послышался и отдаленный звон колокола.

– Что же? С церкви у вас, выходит, кресты еще не сняли?

– Покуда стоит родимая. Тут в прошлом годе явились с уезда молодцы. Хотели, значит, церковь закрыть. Куды там. Народ стеной встал. Отбили церкву. Убрались восвояси. Слава тебе, Господи!

Возница истово перекрестился и после покосился на седока.

– А ты, часом, не безбожник?

– Я, отец. Деист.

– Как, как? – открыл рот крестьянин. – Что за зверь такой?

– Верю и в Бога, и в природу.

– Да…, – потянул крестьянин. – Чего там у вас в городе не бывает. Но раз в Бога веруешь, то хорошо!

Для пущей убедительности Антон перекрестился. И Митрофан удовлетворенно кивнул.

– А комсомольцы у вас есть? – спросил Изломин.

– А как же! Как у всех. Есть партийная ячейка, а есть комсомольская.

– Уживаетесь с ними?

– Пусть бы попробовали против общества пойти. Тихо себя ведут, с уважением к людям.

Крестьянин довез Антона до большого деревянного дома на пригорке.

– Школа, – объявил он. – Тут и классы, и квартира, где Матвевна живет.

– Спасибо, дядя Митроша! – Антон отдал ему пятирублевку.

– Да ты что! Я и на полтинник не рассчитывал. Забери!

Он даже руками замахал. Но и Антон уступать не собирался.

– Мы как уговаривались? Что дам, то и дам. Мое дело. Ведь так?

– Так-то оно так! Да совестно мне.

Антон почти насильно втиснул ему в руку деньги и, подхватив с телеги чемоданчик, зашагал к школе.

Ольга Матвеевна Гурова встретила его неприветливо. Смотрела отстраненно и отвечала на его вопросы односложно. Ей было немного за тридцать. Сухощавая стройная женщина в скромном сером платье. Лицо ее не было красивым, скорее привлекательным. Портили его немного великоватый нос и слишком тонкие губы, к тому же плотно сжатые.

Ранние морщины уже были видны на высоком лбу и возле глаз. Тем не менее, в этой женщине сразу чувствовался твердый характер и стойкость к различным невзгодам. Ему показалось, что он видел ее раньше, но не вспомнил где. Скорее всего, ошибся.

Антон видел, что она ему не доверяет. Человек прямой и честный, не любит что-то скрывать и недоговаривать. Отчего сердится и на себя, и на того, перед кем ему приходилось скрытничать. Развеять недоверие Ольги Матвеевны в одночасье нечего было и думать. Для этого Антону нужно было открыться ей самому. Рассказать все, как есть. Загвоздка же состояла в том, что рассказать всю правду этой женщине он не мог, не имел права впутывать ее в свои дела.

Они сидели на маленькой веранде, пристроенной к задней части школы, где была квартира заведующей. Время шло к вечеру. Солнце спускалось к горизонту. А часы Антона показывали начало шестого. На столе стоял самовар. Пили чай с пирожками. Антон как бы взглянул на себя ее глазами, и ему сделалось неуютно. Кто он для нее? Непонятно, откуда и зачем приехавший незнакомец, одетый дорого и с городским шиком, столь неуместным здесь, в сельской глубинке. И его интеллигентная манера общаться, почти дореволюционная вежливость и обходительность только добавляли подозрительности. Антону просто необходимо было достучаться к Ольге Матвеевне, добиться расположения, без которого он не узнает того,