Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон Страница 40

произошедшем 18 августа убийстве Лорки, выдающийся композитор, автор балета «Треуголка» (El sombrero de tres picos) Мануэль де Фалья позвонил Пеману, чтобы выразить свой ужас. 33 года спустя Пеман в письме к исследователю творчества Лорки Эдуардо Молине Фахардо утверждал, что, как только он получил подтверждение этих данных, он сразу отнес в штаб-квартиру Франко в Касересе записку, в которой настаивал, что эта новость будет иметь крайне негативное влияние, и предлагал немедленно провести расследование[399]. Этот его рассказ – чистая ложь. Куда более правдоподобны мемуары Эухенио Вегаса Латапие, в соответствии с которыми 18 сентября Фалья отправил Пеману письмо, где выразил свое беспокойство по поводу масштабов репрессий. Он полагал, что Пеман – как и он сам, ревностный католик – будет так же потрясен, и умолял его использовать свой авторитет, чтобы попытаться остановить убийства. Вскоре после этого, 22 сентября, Пеман вместе с Вегасом Латапие и Эухенио Монтесом отправился на рабочую встречу с Франко в его штаб-квартире во Дворце Гольфинес-де-Арриба в Касересе. Они хотели обсудить несколько тем, в том числе и вопрос о необходимости снизить число беспорядочных убийств в тылу националистов. В итоге этот разговор начал именно Вегас. Пеман не высказывался, поскольку не умел говорить без заранее подготовленного текста. Франко просто продемонстрировал полное отсутствие интереса к их озабоченности[400].

Отвечая на письмо Мануэля де Фальи несколько дней спустя, Пеман писал, как обычно, смешивая явную ложь с преувеличениями:

У меня точно такие же опасения, как и у вас, и я предпринял определенные шаги в этом направлении, которые, по воле Божьей, в отдельных случаях увенчались успехом. Теперь я должен поговорить с некоторыми влиятельными людьми, которые оказывают мне честь, прислушиваясь ко мне, и попросить их учесть, что, если вначале необходимо было действовать с максимальной строгостью, то сейчас, возможно, настало время допустить некоторую степень милосердия по отношению к тем, кто по ошибке зашел слишком далеко.

В реальности он лишь несколько раз вмешивался в конкретные дела. Годы спустя он утверждал, что при разговоре с Франко в Касересе – во время которого, по словам Вегаса Латапие, он лишь молчал – он попросил о помиловании некого неназванного человека[401]. Если Пеман действительно намекал Кабанельясу, что размах террора стал чрезмерным, то, возможно, в письме Фалье он имел в виду именно ту встречу. Со всей определенностью можно сказать, что у нас есть мало свидетельств о случаях его вмешательства. Известно, что после того, как поэты Мануэль Мачадо и Херардо Диего в достаточной мере проявили раскаяние, он выступил в их защиту[402]. В более поздних воспоминаниях он еще раз заявил о безрезультатной попытке вмешаться в дело своего друга из Кадиса, имени которого он не называет. Даже в 1976 г. он все еще мог написать, что «суровые, что называется "образцовые", репрессии являются частью болезненного набора типичных инструментов войны. Я полагаю, что того же результата можно было бы добиться и меньшим числом казней». Взгляды Пемана на репрессии можно понять из его восхвалений семьи Самакола, двое отпрысков которой возглавляли печально знаменитую банду «Львы Роты», виновную в убийствах и изнасилованиях в провинции Кадис[403].

С годами рассказ Пемана о смерти Лорки и его реакции на нее претерпевал изменения. В середине 1937 г. он переписывался с актрисой Лолой Мембривес, которая спросила его об этом. Уже подозревая ее в симпатиях к республиканцам, он отмахнулся от интересовавших ее вопросов и назидательно изрек: «Печальный эпизод с расстрелом Лорки не имеет никакого отношения к великому делу спасения страны, и даже самый ярый националист должен воздержаться от суждений об этом случае, пока не станут известны все факты»[404]. В начале декабря 1948-го он опубликовал упомянутую выше статью, в которой, признавая кошмарность смерти Лорки, постарался доказать, что она не имеет никакого отношения к репрессиям, осуществлявшимся войсками Франко. На самом деле его, как всегда, больше всего беспокоило общественное мнение, поскольку это убийство было «одним из наиболее частых обвинений, используемых в Латинской Америке для критики режима Франко»[405].

После встреч с Франко и Кабанельясом Пеман ненадолго вернулся в Кадис, но вскоре отправился в путь, выполняя возложенную на него Франко задачу. Перед микрофонами португальской радиостанции Clube Portugués он клеймил республиканцев как марксистов, «склонных вспарывать женщинам животы, следуя слепому инстинкту тех, у кого нет ни Бога, ни Отечества», и провозгласил, что гражданская война в Испании должна продолжаться, потому что Инквизиция не смогла закончить свою работу[406]. Затем он отправился на мадридский фронт, чтобы присоединиться к африканским колоннам генерала Варелы, которые, как считалось в националистической зоне, вот-вот войдут в Мадрид. Франко поручил ему «рассказывать в радиопередачах Испании и всему миру о взятии столицы Республики»[407]. На мадридском фронте, как раз в тот момент, когда началось предполагаемое последнее наступление, он написал абсурдно велеречивую и самоуверенную статью:

Испанская армия одной ногой внутри. Прыжок неизбежен. Пушка знает об этом, и поэтому ее залп напоминает человеческий вопль… Ни разу во всемирной истории столичный город, сравнимый по размеру и населению с Мадридом, не был захвачен в ходе боевой операции[408].

Он произнес десятки речей по всей контролируемой националистами зоне и написал множество статей. В сентябре, в речи в Кадисе, он поиграл с идеей, что в такие времена хорошую литературу можно найти только в тирадах боевых генералов вроде Франко, Мильяна Астрая, Ягуэ и Кейпо де Льяно, чье красноречие нужно оценивать по степени реализации их угроз. Дальше он развил этот образ, описав вступление Ягуэ в Бадахос и последовавшую за этим резню. Он сладострастно рассказывал: «Регуларес [марокканские части] с зажатыми в зубах клинками, отсвечивающими серебром на черноте их лиц, бросились в пролом. Что может быть более красноречивым!» Восхваляя учиненное колоннами Ягуэ кровопролитие, он уподобил его необходимому для будущего богатого урожая удобрению. Он сравнивал миссию этих колонн с Войной за независимость 1808–1814 гг. и утверждал, что гражданская война, как и та, имела «целью изгнание из Испании обосновавшихся у нас иностранных орд»[409]. Ту же мысль, но в еще более леденящих душу выражениях, он выразил в апреле 1937 г. в передаче на радиостанции Radio Jerez, когда назвал войну «великолепной борьбой за то, чтобы пустить Испании кровь»[410].

Вегас Латапие писал, что все, чего действительно хотел Пеман, – это пронестись по полям сражений, обращаясь с речами к войскам, поболтать с генералами в их штабах, важной походкой пройтись по взятым городам в военной форме и посетить госпитали, чтобы сфотографироваться с ранеными и сестрами милосердия[411]. Сам Пеман часто хвастал