Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта Страница 39

Программа направляла в учреждения «своих» врачей для независимых оценок – так же, как это делалось со стерилизацией. Сохранение работы могло означать риск потерять одного из пациентов, а то и нескольких, хотя некоторым руководителям удавалось этого избежать. Внимательный, осторожный директор мог уберечь по крайней мере большинство, и, полагаю, Готфрид Эвальд говорил искренне, когда позже утверждал, что остался, чтобы не передавать свою лечебницу в руки рьяного нациста.

За годы нашей дружбы с Нинке Пасси я узнала, что она потеряла члена семьи из‐за нацистской программы эвтаназии. В 2023 году Нинке решила разобраться, что случилось с той женщиной – ее прабабушкой Маартье. Мы обсуждали ее историю по видеосвязи, и Нинке показывала мне вышивку, которую голландка Маартье сделала в десять лет. Созданная в 1883 году, она свидетельствует о мастерстве рукодельницы: утка с зеленой головой и желтым оперением, разноцветные бабочки, тончайшие, красивые стежки.

В течение всей жизни у Маартье Рем случались эпизодические бредовые состояния. Семья ухаживала за ней дома. Родные были очень близки, и, как говорит Нинке, Маартье была «живой частью семьи» – энергичная общительная женщина, любившая поболтать. Но когда началась война и немецкие войска вошли в Нидерланды, ее муж Ваутер умер, а зять заболел, возможно пневмонией. У ее дочери был еще маленький ребенок. У самой Маартье случился приступ и не осталось никого, кто мог бы о ней заботиться. Так она оказалась в лечебнице на побережье. Дочь намеревалась забрать ее домой, когда «все устаканится», по выражению Нинке. Но нацистские армии опустошали такие учреждения, подтягивая их под нужды войны. Рейх Гитлера по‐прежнему стремился очищать оккупированные территории от психически нездоровых. Пациентов переводили из стратегически важных прибрежных городов во внутренние учреждения, которые стремительно и отчаянно переполнялись.

Маартье исчезла. Лишь много позже семья узнала, что ее отправили в Ден Долдер – деревню с переполненной лечебницей, куда приняли еще тысячу пациентов. Масса людей погибла: «тиф, пневмония, дизентерия, плюс голод и леденящий холод зимой», – так Нинке описала условия. Местные вспоминали огромную телегу с мертвыми пациентами, которую каждую неделю везли на кладбище и опрокидывали в братские могилы. Маартье умерла в Ден Долдере, когда ей был семьдесят один год. Известие дошло до семьи лишь через полтора года – в розовом письме с осыпавшимися краями.

Смерть Маартье стала, по выражению Нинке, «временным решением, обернувшимся постоянной и болезненной разлукой». Я представляю женщину старше Нинке, но столь же красивую, как она, с длинными тонкими волосами и одним из самых теплых открытых лиц, какие мне доводилось видеть. Как и в случае с Эмили Рау, «оболочка», которой стала Маартье, оставила любящую семью, травмированную ее смертью на поколения вперед.

В апреле 1941 года началась новая фаза «Т-4», известная по системе учета 14f13. Она распространила основную программу на концлагеря. Последние существовали еще до начала войны, преимущественно для политических заключенных. По мере завоеваний Германии лагерей становилось все больше: для евреев, ромов и синти[30], политических заключенных и рабочих, принудительно привлекавшихся к труду, – для всех, кого нацисты хотели убрать с дороги. В итоге Третий рейх создал более сорока тысяч лагерей. Врачи «Т-4» начали объезжать их, уничтожая заключенных посредством «селекции», столь же формальной и механической, как в самих пунктах «Т-4».

Программа 14f13 расширила понятие «асоциальный». Алкоголизм, склонность к нарушению порядка, «наглость», мелкое воровство, проституция, «отчуждение общества» (нередко оно обнаруживалось у евреев) – все эти «болезни» могли указываться врачом, действовавшим под знаменем «милосердных смертей».

Речь шла о тех, кого отбирающий считал подлежащими устранению: в одном списке на этапирование значились даже «асоциальные туберкулезные больные».

Зачастую в анкетах не содержалось ровным счетом никакой медицинской информации, но врачи продолжали считать свою работу медицинской услугой. Отбирающие просматривали десятки, даже сотни дел в день. Начальники лагерей составляли предварительные списки тех, кого предстояло «отобрать», а осмотры проводились формально – «с расстояния метров шести», как заметил один из врачей в письме. Евреев даже не удостаивали визуального осмотра. Жертв часто вывозили в центры эвтаназии, чтобы убить там. На счету программы 14f13 около двадцати тысяч жизней.

За время действия всех этих программ критерии отбора, и так расплывчатые и произвольно трактуемые, все расширялись и расширялись. Жертв все чаще отбирали по расовым и социальным, а не физическим и психическим признакам. Медико‐психиатрическое мышление, социальное мышление и рассуждения о «еврейском вопросе» становились неразделимы. Ближе к завершению «Т-4» такие места, как Зонненштайн, начали отправлять в газовые камеры людей, доставленных из концлагерей вроде Заксенхаузена[31] – преимущественно евреев и отобранных по программе 14f13.

Детская программа тоже расширялась. После войны Брандт утверждал, что ее цель состояла в том, чтобы «завладеть этими выродками (инвалидами) и уничтожить их как можно скорее, желательно сразу после появления на свет». Со временем возрастная планка официально поднялась до шестнадцати лет, а иногда доходила и до возраста многих немецких солдат.

Мне сообщили достоверно: в Имперском министерстве внутренних дел и в канцелярии рейхсляйтера врачей доктора Конти не делают тайны из того, что в действительности в Германии умышленно убили множество психически больных и в будущем будут убивать еще.

А это уже не выдержка из пьесы Бук. Это цитата из проповеди католического епископа Клеменса фон Галлена от августа 1941 года:

«Уже несколько месяцев до нас доходят сообщения, что по распоряжению из Берлина из домов для умалишенных насильственно вывозят больных, давно страдающих и кажущихся неизлечимыми. А затем, спустя короткое время, родным неизменно сообщают, что тело было кремировано, а прах можно получить или забрать. Общая подозрительность, граничащая с уверенностью, говорит нам: эти многочисленные внезапные смерти душевнобольных наступают не сами собой – их вызывают преднамеренно…

Тех пациентов, кому предназначена смерть, увозят прочь из дома в далекую лечебницу, по‐видимому, затем, чтобы уберечь от наказания по закону тех, кто умышленно лишает жизни этих несчастных, наших родных».

Британские летчики разбрасывали копии этой проповеди над сотнями немецких городов и по всей Европе. Нацистские руководители были в ярости, но не решились расправиться с епископом.

В том же августе 1941 года Гитлер приостановил «Т-4», программа не прекратилась, но изменила облик. Проповедь фон Галена усилила публичное сопротивление, хотя едва ли его было достаточно, чтобы стать причиной остановки нацистских зверств.

Публичная осведомленность породила и другие неприятности: из Берлина сообщали о нервозности фронтовиков, уверенных, что при ранении головы их ждет газовая камера. К тому моменту количество жертв «Т-4» уже перевалило за семьдесят тысяч. И главное – начинался Холокост, персонал «Т-4» требовался в других местах.

С этого момента начался постпрограммный период «дикой эвтаназии» – эпизод, который подтверждает мысль Раэля Строуса: врачей не столько принуждали, сколько наделяли полномочиями. Осенью 1941 года Виктор Брак снова собрал своих коллег по «Т-4» и сообщил: программа