Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 36

направленной на то, чтобы получить оценку «при литературном дворе Хосе Антонио»[273]. Отныне речи сопровождались военными директивами, дипломатической мобилизацией, определением четких, географически точных и реальных целей, соответствующих логистическому планированию и приведению в готовность боевых сил – все это противоречит исключительно духовному аспекту экспансионистских амбиций режима. В этой связи помимо бесхитростности и поэтичности, которые так часто приписываются фалангистам, необходимо помнить, что испанский фашизм был единственным, кто участвовал в «тотальной войне» до начала европейского конфликта[274]. Дело не только в том, что некоторые из его лидеров имели личный опыт сражений в Первой мировой войне, но и в том, что багаж итальянского и немецкого режимов ограничивался интервенциями колониального типа в Ливии и Эфиопии и участием в гражданской войне в Испании. Точно так же, в отличие от самоучки Гитлера, не имевшего опыта верховного главнокомандующего, Франко был профессиональным военным и успешно вел многолетний конфликт. Когда франкистская диктатура говорила о вступлении в войну, она прекрасно понимала, что имеет в виду.

Именно для того, чтобы устранить любую двусмысленность, газета Arriba очень четко сформулировала этот вопрос в редакционной статье «Риторическая империя», опубликованной накануне четвертой годовщины государственного переворота, предупредив: «„Остерегайтесь этого“. Ибо точно так же, как мы не желаем жить только воспоминаниями о былых подвигах, об истории прошлого, мы так же не желаем сложа руки наблюдать за пренебрежением обязанностями, наложенными на нас будущим, которое осуществляется нашими руками. […] Испания нуждается в своей Империи»[275]. На следующий день, 17 июля 1940 года, Франко упомянул перед Национальным советом завещание Изабеллы Кастильской – один из его любимых примеров, разделяемый SF, – чтобы пункт за пунктом подтвердить эти тезисы и, таким образом, составить одно из своих самых откровенных воззваний:

«Кровь наших погибших пролита не для того, чтобы вернуться к упадочным временам прошлого. Мы не хотим возвращаться к мягкотелым временам, которые принесли нам печальные дни Кубы и Филиппин. Мы не хотим возвращаться в XIX век. Мы пролили кровь наших погибших, чтобы создать единую Нацию и выковать Империю […] это не может быть пустыми словами в наших устах и не будет ими. Мы должны укрепить единство Испании […] когда эта святая королева ставит свою подпись под завещанием, она подписывает политическое завещание для своего народа: мандат Гибралтара, африканское видение… Мы претендуем на Европу, имея на то честные и законные основания. Пятьсот тысяч погибших во имя спасения и единства Испании мы отдали в первой европейской битве за новый порядок… Они не отменяли ни наших прав, ни наших амбиций; Испания, которая соткала континент и подарила ему свою жизнь, чувствует себя бодрой и мужественной. У нее есть два миллиона воинов, готовых выступить в защиту своих прав»[276].

Тем не менее Гитлер и его генералы не считали необходимым вводить в бой такое количество испанских воинов. Вместе с поражением Франции прогнозы длительной войны на истощение, которую вели в основном сухопутные армии, – сценарий, делавший желанным любой вклад человеческого капитала, подобного тому, который готов был внести франкистский режим, – уступили место противостоянию между такой военно-морской державой, как Великобритания, и державой по-прежнему исключительно сухопутной, Германией[277]. Ожидалось, что вступление в войну Италии сможет частично сгладить этот дисбаланс в Средиземном море – Королевский флот был четвертым по величине флотом в мире, но ось жаждала вмешательства в атлантические маршруты, которые позволяли Великобритании обеспечивать ресурсы своей империи, а также получать помощь от другой военно-морской державы – Соединенных Штатов. В любом случае казалось, все указывало на то, что англичане не собирались продолжать борьбу в одиночку, иначе они будут быстро подавлены[278]. В этих условиях не стоило усложнять ситуацию, втягивая Испанию, которая требовала многого и могла предложить очень мало взамен. Выводы посольства Германии и разведывательных служб вооруженных сил, возглавляемых таким хорошим знатоком страны, как адмирал Вильгельм Канарис, не оставляли места для сомнений: «Последствия того, что столь непредсказуемая нация станет союзником, невозможно просчитать. Такой союзник обошелся бы нам очень дорого»[279].

Разочарование франкистов в недостаточной заинтересованности, проявленной их обожаемым Третьим рейхом, было очень глубоко. Их предложение вступить в войну едва удостоили подтверждением о получении (его ждали более десяти дней), в котором заявляли, что приняли к сведению притязания и отложат их рассмотрение до тех пор, когда «военная ситуация прояснится после заключения французского перемирия». В суматохе тех летних дней были четко очерчены три основных препятствия – все они были взаимозависимы, – которые закрывали Испании доступ к имперским путям. Во-первых, по-прежнему ощущалась нехватка в авиации, механизированных частях и, прежде всего, в военно-морских силах. Во-вторых, становилась очевидной неспособность Германии осуществлять комплексное лидерство, призванное гармонизировать различные интересы ее официальных и потенциальных союзников. Наконец, в-третьих, прозвучало неожиданно коллаборационистское воззвание Петена и нового Французского государства, авторитарное переосмысление которого в очередной раз разрушило надежды испанского национализма[280].

Не хочу и не буду

Отсутствие мощной эскадры было структурной проблемой для дипломатии и оборонной политики после катастрофы 1898 года. В этом была главная причина зависимости от франко-британской Антанты, как и нейтралитета во время Первой мировой войны. Мануэль Асанья считал это объяснением политики невмешательства, которая не позволяла суверенному государству осуществлять свое законное право на покупку оружия перед лицом пассивной Лиги Наций, предпочитавшей смотреть в другую сторону.

«Провозглашать право, пусть даже в чисто теоретическом плане, по-прежнему донкихотство. […] Чтобы быть услышанным […] нужно быть сильным, нужно быть готовым к войне. […] Причина, по которой Женева, поддерживая британскую политику, игнорирует наш иск, это в первую очередь слабость Испании. Если бы вместо полутора десятков маломощных кораблей у нас в Средиземном море было восемь или десять крупных линкоров, право Испании сияло бы в Женеве так же ярко, как солнце Валенсии… Великие люди оспаривали бы нашу дружбу»[281].

Парадоксально, но, несмотря на противоположные идеологические цели, Франко оказался на том же перекрестке, что и его заклятый политический враг. Требование того, что он считал историческими правами Испании как матерого колониалиста и пионера нового континентального порядка, не принесло бы ему никакой пользы. Чтобы быть услышанным, в данном случае высшими фашистскими иерархами, ее единственным шансом было усиление военного потенциала или переговоры – как считал и Асанья – об отказе от национального суверенитета с предоставлением льготных условий на военно-морских базах Картахены и Маона или путем прямой уступки какого-либо острова Канарского архипелага, – словом, нечто такое, что могло склонить стратегические весы в решающей битве за Атлантику.

Франкистские официальные лица были хорошо осведомлены об этих обстоятельствах. Неслучайно еще до окончания гражданской войны в Бургосе был разработан подробный «Предварительный проект