Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 30

Эль-Эскориал в качестве архитектурного образца для подражания. С другой стороны, Ортега-и-Гассет, по преимуществу либеральный интеллектуал, чей модернизирующий и гражданственный национализм, присутствовавший в «Размышлениях об Эскориале» (1915), сделал его постоянным и недостижимым объектом вожделения фалангизма. Однако ситуация изменилась. Молодые партийные теоретики больше не бегали за своими учителями, а высокомерно заявляли, что фалангистская идеология представляет собой окончательный синтез всех этих тенденций. Случалось, они даже позволяли себе пригласить к сотрудничеству с журналом выживших побежденных. Но исключительно тех, кто проявлял раскаяние, соглашался на возвращение в очищенное интеллектуальное сообщество и, следовательно, принимал новое государство. Далекие от великодушия, которое они сами позже себе приписывали и которое породило один из самых живучих фейков – «Либеральную фалангу» диктатуры, – они предусматривали также холодный расчет: фаланге не хватало технических и юридических кадров, необходимых для того, чтобы формировать свою размытую социально-экономическую программу.

А дело в том, что в соответствии со статусом «новичков» на политической арене реалии и содержание всех этих фалангистских делегаций и инициатив были «очень далеки от того, что говорилось в формулировках законов, которые их породили», как и от триумфализма в отношении своей деятельности, «распространяемого прессой и официальной пропагандой, контролируемой Серрано»[226]. Тем не менее, несмотря на все свои недостатки, FET и JONS сумели создать весьма прочную институциональную структуру, которая стабильно финансировалась за счет своего включения с 1940 года в Общий государственный бюджет (PGE), присутствовала физически по всей стране в виде местных и провинциальных делегаций и располагала средствами массовой информации – пресс-службой Движения – на всей территории. Подобные источники обеспечивали им высокую степень контроля над населением, а также весь необходимый потенциал для его мобилизации, если это отвечало их интересам. Ни одно другое учреждение или политическая сила в современной истории Испании – даже католическая церковь через свою приходскую сеть и современное «Католическое действие» (Acción Católica, ACE, 1926) – не пользовались чем-то эквивалентным и в течение такого длительного периода времени, поскольку эта структура оставалась относительно цельной вплоть до вышеупомянутого исчезновения Национального движения еще в один памятный апрель, но на сей раз 1977 года.

В связи с этим, когда встает вопрос, была ли сосредоточена власть главным образом в государственном аппарате или в этих однопартийных делегациях – дискуссия, присутствующая при анализе любой диктатуры фашистского характера, – очевидный ответ заключается в том, что правительство и регулирующие институции всегда сохраняли главенство над «параллельными структурами», зависящими от FET и JONS. Однако более детализированным является предположение, что такой примат был фактором, отличающим Германию и Италию. В этом смысле Энрик Уселай-Да-Кал еще годы назад предупреждал о риске считать, что национал-социалистические и фашистские организации функционировали механически, систематически добивались своих целей и состояли исключительно из преданных своему делу боевиков, тогда как на самом деле при более тщательном изучении они оказываются подверженными противоречиям, неэффективности и оппортунизму, очень похожим на те, от которых страдают фалангистские организмы[227]. Также следует помнить, что «фашистские режимы никогда не были статичны»[228]. Принцип господства тоталитарного типа не был установлен с самого начала, но был результатом постепенного процесса накопления, который достиг своего апогея на заключительном этапе Второй мировой войны, в годы, которые показали окончательные последствия фашистского политического опыта, но которые нельзя экстраполировать ретроспективно как единственный элемент сравнения[229].

Таким образом, возвращаясь к периоду между осенью 1939 года и началом 1940 года, дела у FET не были так уж плохи в сравнении с тем, какое место занимали в своих странах итальянская Национальная фашистская партия (Partito Nazionale Fascista, PNF) и Нацистская партия (НСДАП). В Италии прошло уже несколько лет с тех пор, как Муссолини начал радикализацию, которая обеспечила большее присутствие партии, но католическая церковь продолжала выступать как «остров разделения» и даже сумела переломить некоторые ситуации в пользу католических организаций после подписания Латеранских соглашений (1929). Тем временем в Германии, являющейся наиболее типичной моделью подчинения традиционного государства партийным замыслам, только с конца 1937 года, с заменой Ялмара Шахта на посту министра экономики и фон Нейрата в Министерстве иностранных дел, открылись двери для «полной нацизации правительства». Но, несмотря на это, по словам Иена Кершоу, «у партии никогда не было […] ни последовательной структуры, ни систематической политики, которую она могла бы навязать государственной администрации»[230]. Таким образом, главенство партийных организаций не было завершено в мирное время, пришлось ждать условий, порожденных беспощадной войной[231].

Как мы указывали в отношении системы специальных юрисдикций, чуждый такого рода исключительных обстоятельств испанский путь к фашизму характеризовался не столько борьбой между государством и партией, сколько формой гибридизации обоих. С одной стороны, за счет слияния – не регулируемого законом, а возникшего само по себе – некоторых должностей, чьи полномочия пересекались, с делом гражданских губернаторов и партийных руководителей провинций, к которому мы вернемся позже, в качестве основной отличительной характеристики. В первую очередь потому, что, в отличие от других кратковременных опытов, таких как сближение между DGS и Службой информации и исследований FET, возглавляемых Хосе Финатом и Эскрива де Романи в качестве заместителя, широко распространившись в 1941 году, оно сохранялось до конца диктатуры. С другой стороны, и следуя аналогичной логике, путем увековечивания выдающихся фалангистов в определенных министерствах. Дело в том, что Пилар Примо де Ривера была не единственной, кто «из старой рубашки своего брата» сшила «комбинацию из тех, что служат всю жизнь», о чем свидетельствуют пятнадцать лет работы Бласа Переса в Министерстве внутренних дел (1942–1957) и шестнадцать лет работы Хосе Антонио Хирона де Веласко в Министерстве труда (1941–1957)[232].

В результате за сорок лет правления Франко границы между тем, где начиналось государство, и тем, где начиналось Движение, были очень размыты, а для простых граждан практически неразличимы. Лучшим примером этого было юридическое уравнивание между сотрудниками SGM и государственными служащими, введенное в 1970 году и ратифицированное с передачей их в ведение государственной администрации после исчезновения партии, что позволило фалангизму распространить свое влияние на повседневную жизнь и менталитет населения далеко за пределы жизни диктатора[233].

Эта гибридная формула по логике вещей устраивала не всех. Внутри FET всегда были те, кто пытался пойти дальше, навязать наиболее спорные пункты фалангистской программы и построить более ортодоксальную тоталитарную систему. В послевоенное время такие попытки исходили не от SGM, доверенного Франко и Серрано генералу «синей дивизии» Агустину Муньосу Грандесу, отличному организатору, от которого ожидалось, что он обеспечит взаимопонимание между армией и единой партией, Гамеро дель Кастильо в качестве заместителя секретаря и «солдату Саламины[234]» Рафаэлю Санчесу Масасе в качестве министра без портфеля[235]. Зачинателем фалангистского максимализма была Национальная делегация профсоюзов (Delegación Nacional de Sindicatos, DNS) во главе с Херардо Сальвадором Мерино.