Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков Страница 30

потребность в создании объединяющей нации. Этому способствовали два обстоятельства. Первое – повседневно-насущное: нужно было противостоять внешним врагам (европейским империям и их союзникам) и обустраивать жизнь на новом континенте. Второе – идейно-стратегическое: без большой объединяющей идеи вряд ли было можно создать сильное государство, а такая амбиция у отцов-основателей, разумеется, была. Сплав этих идей возник из собственных религиозных воззрений колонистов, локальных войн с индейцами и европейскими монархиями и идеями Просвещения.

Концепция «плавильного котла» выглядела прогрессивной и была поддержана в работах видных мыслителей и общественных деятелей своего времени. Пьеса Израэля Зангвилла в этом смысле появилась очень вовремя. В начале XX века окрепшая Америка стала постепенно выбираться из самоизоляции в Западном полушарии и все громче заявлять о себе на международной арене. В этих условиях стране были нужны полезные идеологемы, которые бы работали на укрепление ее имиджа, особенно в условиях набиравшего обороты военно-политического кризиса в Европе, и привлекали в США квалифицированные «мозги» и рабочую силу. Идея равенства и изобилия возможностей дополнялась перспективой начать новую жизнь в обществе, где твоя этническая принадлежность была вторична по отношению к американским ценностям.

Так постепенно начинался переход от первого этапа иммиграции, где прибывавшие «ассимилировались англосаксонским ядром»,[195] ко второму – этапу «плавильного котла». Американский исследователь Филип Глисон по этому поводу замечает, что «индивид, для того чтобы стать американцем, не должен [был] обладать какой-то особой национальной, лингвистической или религиозной исключительностью. Все, что от него требуется, – принять политическую идеологию, выстроенную на абстрактных идеалах свободы, равенства и республиканизма. Таким образом, универсальный характер американской идеологии позволил каждому, кто имел желание, стать американцем»[196]. Урбанизация и использование английского языка ускоряли этот процесс по принципу E pluribus unum (лат. «Из многих – единое»): если первое поколение иммигрантов испытывало трудности адаптации, то уже их дети старались вытравить следы своего национального происхождения.

В действительности же даже в «переплавку» попадали не все. Например, чернокожие довольно рано стали ощущать себя американцами или хотели ими стать. Но для белых они всегда были «черными американцами»: цвет кожи был и во многом остается серьезным барьером на пути к полной ассимиляции. Каждая новая волна иммигрантов также вызывала беспокойство местных и сопротивление властей: Закон об исключении китайцев в 1882-м[197], дискриминационное отношение к мигрантам из Южной Европы в начале XX века, массовая депортация мексиканцев (и даже мексиканских американцев) во время Великой депрессии, еврейские квоты накануне Второй мировой войны[198].

Наблюдающий за антимексиканскими эскападами Дональда Трампа может подумать, что Америка перестала быть толерантной и больше не хочет видеть мигрантов, если только они не из тех, кто создает в Кремниевой долине технологические стартапы и разрабатывает прорывные технологии. Но подобное двойственное восприятие мигрантов было характерно для Америки с самого начала. Сам главный символ приглашения мигрантов в Америку – статуя Свободы – не считался бесспорным в этом качестве. Размышляя над тем, что значит для его страны приток мигрантов, влившихся в Америку во второй половине XIX века[199], поэт Томас Бейли Олдрич написал стихотворение с говорящим названием «Неохраняемые врата» (именно через них, по его мнению, «ломится дикая, пестрая толпа»). Олдрич переживал, что Америка все меньше напоминает саму себя, а «на улицах и аллеях… громко звучат чужие языки, угрожающие акценты, чуждые нашему воздуху». Статуя Свободы виделась Олдричу «пограничником, охраняющим белую англосаксонскую Америку», а не «матерью-кормилицей чужеземных пришельцев». Другая известная американская поэтесса, Эмма Лазарус, стихи которой выгравированы на табличке, прикрепленной к постаменту статуи Свободы, видела в иммигрантах одновременно угнетенного мечтателя, «жаждущего дышать свободно», и «жалкий сор», отвергнутый в других обществах. Ее собственная жизнь тоже являла примеры такого двойственного отношения. Потомок евреев-сефардов, американка в четвертом поколении, Лазарус стала частью культурной элиты Америки. Она остро реагировала на известия о еврейских погромах в царской России и стремилась деятельно участвовать в устройстве жизни беженцев. Однако она опасалась чрезмерного притока в ее родные Соединенные Штаты «столь непохожих на нее людей еврейской национальности», и «чтобы спасти их и в то же время отвести угрозу, которую они представляли для ее положения», Эмма Лазарус считала, что беженцев из Российской империи следует перенаправить… в Техас или Палестину[200].

Конечно, с течением времени круг «изначально не вписавшихся» сужался, а «параметры национальной общности» расширялись. Статус полноправных (но не обязательно равноправных) граждан получали и чернокожие, и члены других расовых и этнических групп. Но все это происходило преимущественно во второй половине XX века. К этому времени культурная идентичность Америки уже была сформирована со всеми сопутствующими ей мифами, представлениями о себе и о других и заключала в себе код культурного неравенства[201]. Таким образом, сформировались две силы, тянущие сегодня американский социум в разные стороны: в культурном пространстве укоренено неравенство и элитизм, а в правовом пространстве продвигается равенство и эгалитаризм.

Однако США – это не только страна-эксперимент, но и страна-миф: давать надежду здесь куда важнее, чем говорить правду. Возможно, по этой причине наиболее популярные идейные мифы Америки появляются в переломные моменты ее истории: так было сперва с «плавильным котлом», так же было и с американской мечтой. В 1960-х на фоне разнообразных движений за расширение гражданских прав в Америке появился третий вариант ассимиляции – новая концепция получила название «салатница» (salad bowl). Автором этой идеи считается Карл Деглер, бывший на момент изобретения самого термина профессором истории в Вассарском колледже, небольшом частном учебном заведении в штате Нью-Йорк[202].

«Салатница» стала метафорой мультикультурализма – третьего этапа иммигрантской адаптации Америки[203]. В отличие от «плавильного котла» она предполагала, что приезжающие в Америку мигранты могут сохранять культурную самобытность, сочетать ее с американской идентичностью, а не растворяться в ней. Соединенные Штаты, согласно этой концепции, подобны чаше с разными овощами, которые, хотя и составляют единое целое («салат»), тем не менее сохраняют каждый свой вкус и цвет. У этой концепции почти сразу появились свои критики, убежденные в том, что политика мультикультурализма акцентирует развитие разнообразия и идентичностей отдельных групп в ущерб единству нации. Они выступали за продолжение усилий по ассимиляции и повышению уровня владения английским языком.

В этот же период стала подвергаться критическому осмыслению и концепция американской мечты. Борцы за права чернокожих и женщин все громче заявляли: равные возможности – миф. Афроамериканцы пеняли на привилегии белых, женщины – на привилегии мужчин, и те и другие – на то, что фактически у бедняков прав меньше, чем у богатых. Представление об Америке как о расистской стране, где социальные лифты работают не для всех, а доступ к общественному