Странники поневоле - Виталий Давыдович Краснер Страница 3

– Баб, – допытывался Никитка, – а куда татка с дидом поихали? Они скоро вернутся?

Старая Кавуниха только вздыхала молча. Она сама не знала, что теперь будет с ее мужем и зятем. Что ждет их? Как прожить-то без мужиков? Засудят ведь их теперь.

Подождав день-другой, Марийка поехала в город, узнать, что с отцом и мужем. Тюрьму она нашла быстро, всем было известно в городе это мрачное здание, а вот узнать что-либо о своих мужиках удалось не сразу. Оказалось, что тюрьма переполнена арестованными, ждущими суда, и таких, как она, пытающихся узнать что-нибудь о своих близких, было много. Записавшись на очередь к следователю, она три дня ждала, пока наконец-то попала на прием. Но ничего утешительного не узнала. Следователь сказал, что суд состоится не раньше чем через месяц.

Вернувшись домой, Марийка старалась работой заглушить душевную боль. Кое-как дождалась, чтобы через месяц снова поехать в город, надеясь хоть что-нибудь узнать и увидеться с Василем. Но оказалось, что суд уже состоялся, и отца с мужем отправили по этапу куда-то в Сибирь. А присудили им обоим по пятнадцать лет: из них по пять лет каторжных работ и по десять лет ссылки.

Вся почерневшая от горя, сгорбленная, как старушка, вышла Марийка из тюрьмы и тихо побрела через город на тракт, что вел в ее село. Пройдя немного, она не услышала, как ее догнала подвода и только окрик: «Эй, тетка, далече идешь?» – остановил ее.

– Домой, дядько Панас, – ответила Марийка, узнав соседа.

Приглядевшись, Панас еле узнал ее.

– Марийка, ты ли это? – удивленно произнес он. – Что, плохие вести о Василе и батьке? – Марийка молча кивнула. – Ну, садись на подводу, вместе и доедем.

Сперва ехали молча. Марийка сидела, погруженная в свои горестные думы. Дядька Панас, не выдержав, спросил ее:

– Ну, что тебе сказали про батьку с Василем?

– Угнали их, дядько, угнали по этапу, – еле выговорила Марийка и расплакалась.

– Надолго их… это самое… осудили?

– Надолго, дядько Панас, ой, надолго, – сквозь слезы проговорила Марийка. – По пятнадцать лет им дали. Ой, не увижу я больше ни своего Василя, ни батька! Ой, горе мне, горе! Как жить-то теперь, дядько Панас? – Она разрыдалась еще сильней.

– Да-а, – протянул Панас. – Тяжко тебе будет с двумя детишками.

– Как я без Василя буду? – Она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Крепись, Марийка, надо жить хотя бы ради детишек своих. Ты должна поднять их. – Панас замолчал надолго. Он понимал, как тяжело будет одной без мужа вырастить двоих детей. Сколько таких вдов с детишками маются на селе, а пятнадцать лет сроку – это уже почти вдова. Но он не стал ничего говорить ей, а только, когда приехали в село, сказал: – Крепись, Марийка, ты еще молодая, дождешься своего Василя. А он вернется и посмотрит, каких ты сыновей вырастила. Ты только жди его, он вернется. Ну а если что, тяжело будет, то приходи, я подмогну всегда.

Попрощавшись с дядькой Панасом, Марийка поблагодарила его за то, что подвез до села, да за доброе слово. Когда она вошла в дом, то увидела три пары глаз, напряженно с надеждой смотревших на нее. Мать все поняла без слов и заплакала.

– Слезами горю не поможешь, – вздохнула Марийка. – Надо жить, растить детей и ждать Василя с батькой…

2

Пока шли этапом по украинским землям, еще не так тяжко было на душе у Василя. Не было еще чувства оторванности от дома и той бескрайней тоски, от которой хотелось выть по-волчьи. Вдоль дорог, по которым гнали осужденных, тянулись села и хутора, с такими же белыми хатками-мазанками, крытыми соломой, что и у них. В города этап не заводили, потому что все арестанты шли в цепях, и вся эта масса людей гремела и бряцала железом, задолго предупреждая о своем появлении. Хоть и числились все они злодеями, ворами и убийцами, но народ в селах выходил к дороге, чтобы подать этапникам то каравай хлеба, то шмат сала или еще чего-нибудь съестного. Охрана не припятствовала этому, потому что тех нескольких копеек в день, что выдавалось на каждого арестанта, на пропитание не хватало, и многие, обессилев от голода, еле передвигали ноги.

Василь видел, что ему, молодому, намного легче, чем тестю, и как мог помогал старому Кавуну. Так и дошли они до «железки», где им на время сняли кандалы, чтобы сводить в баню, а потом опять заковали и, посадив в арестантский вагон, повезли в Сибирь. И вот тут, глядя на унылый пейзаж за узким зарешеченным окошком арестантского вагона, Василь загрустил, затосковал, чувствуя, как с каждым перестуком колес на стыках рельс он все дальше и дальше удаляется от родной земли, от Марийки с детишками.

Всю дорогу Василя мучил вопрос – правильно ли он поступил, взяв грех на душу, пойдя на убийство? Но, вспомнив, что сотворил панский сынок с его женой, гнал прочь все сомнения. Он еще не знал, что его небольшой бунт был маленькой искоркой в том пожаре крестьянских выступлений против помещиков, развернувшихся на Украине весной и летом 1903 года, когда крестьяне, доведенные до отчаяния нищетой, захватывали помещичьи земли, поджигали имения, забирали скот и хлеб. В этих волнениях приняли участие свыше ста пятидесяти тысяч крестьян, и только с помощью войск удалось их подавить.

Когда прибыли в Иркутск, оказалось, что предстояло Василю с Кавуном отбывать каторгу не в Сибири, а еще дальше, где-то в Забайкалье. И повезли их в такую даль, в такие неведомые земли, о которых Василь сроду не слыхивал.

Старый Кавун совсем сник, услышав, что повезут еще дальше. Он знал, что вряд ли вернется из ссылки, годы не те. А Василь, понимая, что пятнадцать лет – срок немалый, все равно надеялся, что когда-нибудь вернется домой. Его больше беспокоило, как там Марийка проживет эти годы, как одна поднимет двух сыновей. Выдержит ли? Кто побережет ее теперь? За этими думами он забывал о себе. Василю было все равно, куда его повезут и где ему предстоит отрабатывать каторгу. В свои тридцать восемь лет, полный здоровья и сил, он был уверен, что выдержит любые тяготы каторжного пути и дождется того дня, когда поедет по этой же дороге назад, к Марийке и детям.

Вот острог. Очутившись в замкнутом пространстве, огороженном высоким частоколом, Кавун совсем опечалился, и уже ничто не могло оживить в нем боевой дух запорожского казака, гулявшего