Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец Страница 29

Выйдя из ресторана, мы с Афониным сели в экипаж к Маркелу и поехали в полицейское управление. По пути я спросил:

– Ну, что, Алексей, как вам романтическая история знакомства Данилова со своей пассией? Волнительно, да?

Алексей уловил в голосе непонятные нотки и насторожился.

– А что не так, Виктор Петрович?

– Да всё не так! – отрезал я. – Покойного Данилова я знал хорошо. Был он всякий-разный, но уж точно не романтик. Женщинами увлекался – это да, и приволокнуться любил, однако только если это не требовало чрезмерных усилий и времени. В общем, история про кого-то другого.

Я от души стукнул кулаком по мягкому сиденью.

Алексей прищурился.

– И как тогда повествование Маркина трактовать?

– А чёрт его знает. Тут уж одно из трёх. Либо за считаные месяцы в Царицыне Данилов сильно изменился в романтическую сторону. Верится с трудом. Либо служанка Авдотья Маркину всё наврала. Но тогда как Данилов без её помощи сумел вступить в переписку и вообще попасть к женщине-затворнице? Не штурмом же он брал дом в конце концов. Либо уж всю историю Маркин просто-напросто сочинил с начала до конца.

– Сочинил? – переспросил озадаченный Алексей. – А за каким хреном?

– Вот и я думаю: за каким?

– Постойте-ка! Но ведь Бабушкин тоже…

– А что Бабушкин?

– Он же фактически подтвердил рассказ Маркина. Вспомнил ведь, что Данилов в подпитии как-то похвастался, мол, у него появилась любовница. Кем же покойник тогда хвастался, если с Капустиной у него ничего не было?

Я страдальчески посмотрел на Алексея.

– Пока скажу только одно. У меня к Бабушкину тоже есть вопросы…

2

Мысль Подшибякина насчёт запроса в Сарептский участок оказалась плодотворной. За последний месяц Данилова в Сарепте действительно видели – и неоднократно. Подробное описание неординарной внешности вкупе с найденной фотографией помогло городовым вспомнить нестарого мужчину, который с туристическим интересом изучал немецкий городок.

Впрочем, интерес этот, похоже, был выборочный. Как сообщил начальник участка, Данилова не менее двух раз заметили выходящим из аптеки Готлиба Крауса в центре Сарепты. Ещё один-два раза его видели гуляющим поблизости.

– Уже интересно, – заметил я. – Насколько знаю, Данилов на здоровье никогда не жаловался и по докторам не ходил. По аптекам тоже.

– Ну, мало ли, – возразил Подшибякин. – Мог и занедужить, все под богом ходим.

– Оно так. Но почему за лекарством надо ехать непременно в Сарепту? В Царицыне что, своих аптек не хватает?

Соколов громко высморкался и меланхолически посмотрел на меня.

– Трафаретная мысль, – оценил он. – Раз аптека, то непременно уж лекарства и болезни. У Готлиба Крауса, чтобы вы знали, кроме снадобий продаётся прекрасный бальзам. Ещё его отец с дедом по собственному рецепту сочиняли.

Подшибякин кивнул и даже вроде как облизнулся.

Выяснилось, что Герман Валерьянович был большим поклонником этого напитка. Готовили сарептский бальзам из двадцати степных трав и настаивали на винном спирте. «Ничем не хуже рижского, право слово!» Напиток был широко известен, охотно раскупался путешественниками и даже получил в 1867 году золотую медаль Всемирной выставки в Париже.

– Бальзам – оно, конечно… – задумчиво сказал Алексей.

– Ну, может, вы и правы, – согласился я. – Но всё равно есть минимум два непонятных обстоятельства.

– А именно?

– Данилов – это не праздный обыватель, это офицер на службе. С чего он за короткое время дважды, а то и трижды всё бросал и ехал в Сарепту? Не ради же одного бальзама? Путь-то не близкий. Это во-первых. Далее, Николай Трифонович, помнится, оценил каждую поездку минимум в день. Должен же был Данилов как-то объяснить помощнику своё отсутствие на службе. Однако Бабушкин о визитах начальника в Сарепту ничего не знает. Почему?

Алексей энергично, до пиджачного треска, расправил плечи.

– Врёт как сивый мерин, – сказал спокойно. – Всё он знает, но по каким-то причинам не говорит.

– Не обязательно, – задумчиво произнёс Подшибякин и огладил горшочек. – Данилов мог оправдывать своё отсутствие какими-нибудь личными делами, не связанными с Сарептой. Вот Бабушкин и не знает.

– Согласен, – сказал я с досадой. – Вполне возможный вариант. Однако…

Захотелось мне вдруг поделиться с доверенными сотоварищами своими смутными мыслями. Или, точнее говоря, неясными подозрениями. Именно смутными и неясными.

Уже дня два-три я ложился и вставал с ощущением, что в деле Данилова – уже вроде бы ясном и определённом – не всё ясно и не всё определённо. Почему я так думал? Почему царапали некие мелочи, сущие клочки и обрывки событий, которые между собой не вязались и смазывали как бы очевидную картину?

Соколов слегка приоткрыл глаза и посмотрел на меня с интересом.

– Вас что-то смущает? – осведомился деловито.

Проницателен был дознаватель, не отнять.

– Смущает! – рубанул я. – Бабушкин меня смущает. До того смущает, что я попросил Николая Трифоновича установить за ним негласное наблюдение.

Соколов хмыкнул.

– Так вот зачем у меня вчера без объяснения причин взяли двух лучших филёров, – то ли сообщил, то ли пожаловался он.

– Виктор Петрович просил не афишировать, – буркнул Подшибякин.

– Ну, взяли и взяли… – Соколов слегка повернул ко мне умную голову. – А чем вызвано желание установить наблюдение, Виктор Петрович? Если не секрет, конечно?

– Никаких секретов. Я вам рассказывал, что Бабушкин сочинил весьма странную записку насчёт образа жизни Данилова. Почитать её, так покойный, кроме службы и отдыха, ничем не занимался. Хотя мы установили, что Данилов был не безгрешен – увлекался выпивкой, картами и женщинами… И Бабушкин, спрошенный в лоб, это подтвердил.

– А почему не указал в записке?

Я поднял палец.

– В этом-то всё и дело! Бабушкин возмущённо заявил, что офицерская честь и простая порядочность не позволяют ему копаться в грязном белье покойного начальника. Потому и не написал ничего порочащего, хотя и был в курсе. Готов, дескать, понести наказание за необъективно составленную записку. При этом горячился, нервничал, даже на фальцет срывался… – Я потёр лицо руками. – В общем, юноша бледный со взором горящим. Алексей Митрофанович сравнил его в части благородства с князем Мышкиным.

– Ну, и сравнил, – сказал Алексей. – А что такого? Бабушкин же влюбился в Юлию Репину, а Данилов перешёл дорогу. Другой бы на месте поручика воспользовался случаем и расписал соперника под хохлому с ног до головы.

Подшибякин покрутил головой.

– Действительно, благородство изрядное, – оценил он. – Но что в этом подозрительного?

– Дело в том, Николай Трифонович, что, готовясь к поездке в Царицын, прочитал я служебный формуляр Бабушкина.

– И что там интересного?

Я выдержал небольшую паузу.

– В формуляре подчёркиваются такие черты поручика как хладнокровие, отличная реакция и безукоризненное владение собой в трудных ситуациях. Повторяю: хладнокровие