Три судьбы - Виктор Иванович Носатов Страница 27

Алексей уже несколько раз подходил к Сашеньке, занятой распределением лекарств, но она всякий раз недовольно отмахивалась – некогда. Он долго добирался до парка, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть. Пока плелся туда, в душе свербила жгучая обида на Сашеньку. «Могла же что-нибудь и поласковей сказать», – думал он, не отвечая на зубоскальство и шутки госпитальной братии, прознавшей о его симпатиях к медсестре.

Алексей выбрал самый уединенный уголок парка. В тени деревьев было не так жарко, как в помещении, и он, забыв о недавней обиде, предался своему любимому занятию – созерцанию густо засаженного самыми разнообразными деревьями парка, который напоминал ему тайгу. Глядя на высоченные сосны и ели, он с особым удовольствием вспоминал походы с одноклассниками, когда они на несколько дней забирались в таежные дебри и, как местные охотники-следопыты, пытались по следам определить зверей и птиц, оставивших свои следы на тропе. В памяти всплывали подпирающие небо отроги Сихоте-Алинского хребта, которые разительно отличались от безжизненных, скалистых хребтов Панджшера. И оттого афганские горы всегда навевали на него тоску по безбрежному таежному краю, который с детства завораживали его своей красотой и совершенством, а в тревожных снах зазывал его к себе буйством жизненных сил и невиданной красоты природой. Сколько раз Алексей мысленно путешествовал по тайге и горам! Один или вместе с Александрой.

Но сегодня обида взяла свое, и он мысленно направился на самую высокую вершину в одиночестве. Дошел до подножья, вдоль горной речушки карабкался все выше и выше. У маленького родника передохнул и полез дальше. Крутая скала преградила ему путь, но он, выбирая самые мелкие трещины и уступы, лез, карабкался вверх. Неожиданно нога сорвалась с уступа и он, обдирая руки, летит вниз. Нет, зацепился за гранитный карниз. Если никто не поможет сию минуту, сорвется. И тогда все, прощай, жизнь, прощай, мечты и планы, прощай, Александра, ты пожалеешь, что незаслуженно обидела меня.

– Алеша, я здесь, – послышался вдруг голос Сашеньки.

«Как же она на скале оказалась?» – подумал он вдруг… и пробудился от дремы.

Сашенька стояла напротив и виновато смотрела на него.

– Фу-ты ну-ты, лапти гнуты, – стараясь скрыть свою радость, сказал Алексей и, поймав настороженный взгляд Александры, которая могла подумать, что сказанное относится к ней, добавил:

– Пока ждал тебя, покемарил немного. А во сне в горы полез, со скалы сорвался. Ну, думаю, все, конец, а тут твой голос слышу. Так что, считай, спасла ты меня от смерти. Точно разбился бы, тогда уж и по кусочкам не собрали.

В голосе его слышалась приязнь и радость, обиды уже не было. Сашенька это сразу поняла и улыбнулась, доверчиво и виновато.

– Ты прости меня, замоталась совсем. – Александра села на краешек скамейки.

Алексей подвинулся к ней, положил руку на плечи, заглянул в глаза. В них увидел какую-то непонятную решимость, хотя лицо выдавало смятение, борьбу, которая происходила где-то в глубине души.

– Ты знаешь, а меня скоро выпишут, – грустно сказал он.

– Я знаю, – тихо ответила Саша, – куда ты собираешься? – стараясь быть равнодушной, спросила она.

– Пока здесь останусь. В пригороде мне наследство оставили. Дом, садик.

– А-а, – протянула Александра, – чем заниматься думаешь?

– Не знаю еще. Пойду, наверное, работать куда-нибудь. Да и учиться нужно поступать. Без диплома сейчас никуда.

– Но тебе же нельзя постоянно работать, я это слышала от твоего врача. Он сказал, что будет комиссия, которая даст тебе как минимум инвалидность третьей группы.

– Ты что, какой я инвалид? Здоровый парень.

В словах было столько решимости, что Александра не сразу возразила:

– Но тебя же не спросят, дадут инвалидность, и все. Почему ты не хочешь этого? Будешь пенсию получать, а я за тобой ухаживать буду, ведь я люблю тебя, дурашка ты курносый. Понимаешь, люблю и хочу, чтобы ты всегда был со мной. – Она высказала все это залпом, решимость ее на этом иссякла, и теперь Сашенька тревожно смотрела на него, ожидая, что скажет он.

– Инвалидности мне не надо, – твердо сказал Алексей, – а то, что мы будем вместе, я уже для себя решил.

– Это правда? – спросила недоверчиво Сашенька.

– Я привык к тебе, и никого другого мне не надо, – твердо сказал Алексей. Он преднамеренно избегал слово «люблю», потому что еще до конца не знал, любит он Александру или нет.

И вообще это слово для него было слишком значительным, почти святым.

Через месяц состоялась военно-врачебная комиссия, которая определила Алексею инвалидность третьей группы. Неожиданно для комиссии Алексей отказался от инвалидности и попросил побыстрее выписать из госпиталя. Ему пошли навстречу.

Через несколько дней после комиссии выдали личные вещи – письма, фотографии, деньги и военный билет. Сестра-хозяйка выдала поношенное обмундирование. Сапоги оказались впору. Он примерил брюки, потом куртку, одежда была большего размера, другой не оказалось, но Алексей решил не возмущаться, знал, зря нервы попортит.

– А парадку? Мне же парадная форма положена и ботинки, – недоуменно глядя на сестру-хозяйку, сказал Алексей.

– Какая парадка? Ты же за ворота выйдешь и выбросишь ее. Только добро переводите, – сказала она, закрывая дверь перед его носом.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, – считал про себя Алексей и чувствовал, что готовая прорваться наружу злость и раздражение на женщину постепенно улетучивались.

– А, черт с вами, – бросил он и заковылял в канцелярию за расчетом и выпиской о ранениях.

Он даже не стал дожидаться обеда. Хотелось побыстрее уйти подальше от этого горького и скорбного места. Попрощался с ребятами, с которыми успел сдружиться. Записал адреса. Своего не давал. Пока не знал, где осядет, а зря адрес Александры называть не хотел. Хотя договорились, что первое время он будет жить у Сашеньки.

Александра знала о его выписке и ждала к вечеру. Сказала, что будет принимать по высшему разряду.

Попрощавшись с дневальными на КПП, Алексей в последний раз окинул взглядом место, где столько пережил, столько прочувствовал, и торопливо зашагал по широкой шумной улице подальше от госпиталя.

В видавшей виды, выгоревшей на солнце хэбушке, в вычищенных до блеска сапогах, в огромной панаме он чувствовал себя тайным героем среди суетящегося вокруг городского люда. Он поглядывал на себя в зеркальные витрины часто попадающихся на пути магазинов и удовлетворенно хмыкал:

– Ничего себе. Правда, прихрамываю немножко, но это временное явление.

Профессор на прощание сказал, что еще месяц-два упорного труда, и он даже хромать не будет. Сможет в футбол играть.

«Допустим, в футбол играть – это профессор перегнул, – думал он, – а то, что хромать не буду – это