Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 26

производственной самодостаточности, что привело к формулированию политики автаркии. Однако даже для достижения этой цели – стремления, разделяемого каждой страной, в которой аграрная деятельность преобладала над промышленной, – не все было сделано правильно. Нехватка иностранной валюты, необходимой для импорта машин и оборудования, столь важных для начала процесса импортозамещения, привела к девальвации и доминированию экспортирующих секторов. С другой стороны, из соображений престижа было решено искусственно поддерживать высокий обменный курс национальной валюты – в среднем десять песет за доллар в период с 1939 по 1940 год, тогда как именно потеря золота Банком Испании, заключительное последствие государственного переворота 18 июля, ослабила его прочность на международном уровне. Кроме того, с приходом к власти нефтяного бизнесмена Деметрио Карселлера в качестве нового министра с октября, когда преждевременно сгорел Аларкон, со стороны промышленности и торговли в товарооборот были добавлены новые бюрократические препятствия, такие как сложная система многочисленных лицензий, чтобы попытаться контролировать валютные потоки через Испанский институт иностранной валюты (Instituto Español de Moneda Extranjera, IEME)[201].

В любом случае в стране мало что можно было продать, зато было необходимо много чего купить. Так, помимо каталонского текстиля и основных товаров горнодобывающей промышленности, экспортным товаром того времени были сельскохозяйственные товары – апельсины, оливки и оливковое масло, херес, – которые Германия присваивала в счет военного долга, из-за чего было трудно производить излишки. Наплыв в сельские районы сразу после войны множества людей, которые спасались от голода, царившего в крупных городах, привел к увеличению доли трудоспособного населения в первичном секторе, что, как это ни парадоксально, оказалось контрпродуктивным. Избыток дешевой рабочей силы, лишенной навыков ведения переговоров, снизил производительность, препятствуя любым инновационным и механизированным процессам до такой степени, что некоторые авторы говорят о подлинном «технологическом провале». К тому же после того, как в республиканский период было достигнуто самообеспечение зерновыми культурами, впоследствии производство зерновых резко упало из-за отсутствия химических удобрений, потерь поголовья крупного рогатого скота, а также неблагоприятных погодных условий, сведенных в спасительную формулу «непрекращающаяся засуха», столь же реальную, сколь и недостаточную в качестве единственного объяснения[202].

Большая часть урожая оставалась вне официальных каналов, поскольку цены, установленные Национальной службой пшеницы (Servicio Nacional del Trigo, СНТ), созданной в 1937 году и формально монополизировавшей закупку зерна, были неадекватны, и владельцы и арендаторы перенаправляли продукцию на черный рынок. Конечным результатом была, разумеется, нехватка хлеба. Логично, что Комиссариат снабжения и транспорта был прекрасно осведомлен о ситуации, но коррупционная практика черного рынка была неотъемлемой частью нового общественного договора, молчаливо предложенного диктатурой. Каждый вынужден был обращаться к теневой экономике. Если кто-то этого не делал, значит, по какой-то причине просто не мог. В обществе, которое предположительно руководствовалось католическими ценностями и где фалангистская пропаганда насаждала такие понятия, как «честь», «жертва» и «служение», это вызывало форму морального противоречия, имевшего, как отметила Кончита Мир, серьезные психологические последствия и «разрушительную эффективность» с точки зрения «социального контроля»[203].

Впрочем, правила игры для всех были разными. Мигель Анхель дель Арко описал различия, существующие между малым и «большим черным рынком». Первый был способом выживания. И когда местные и провинциальные власти поднимали крик в своих газетах, делая вид, что они борются со спекулянтами, подвергался риску показательного наказания. Второй же вариант практиковался крупными и средними производителями, объединенными в профсоюзы товариществами фермеров и скотоводов, которые при этом уклонялись от уплаты соответствующих сельских налогов, нуждались в инфраструктуре и пользовались попустительством режима, который благоприятствовал обогащению своих социальных сторонников. В результате, как констатировал корреспондент Daily Telegraph в середине сороковых годов, масло в Восточной Андалусии «возможно было раздобыть только на черном рынке»[204]. Недаром Мигель Эрнандес десять лет назад предупреждал «высокомерных продавцов оливок», что тамошняя земля не может быть рабой «всех твоих оливковых рощ».

В конце этой цепочки продаж неизменно находился потребитель. Но даже голод не распределялся равномерно и зависел от способности выйти за рамки официальных каналов, причем сделать это безнаказанно. Эстер Таскетс, происходившая из семьи крупной барселонской буржуазии, хорошо знавшая, что «мы выиграли войну», резюмировала это одной фразой: «Я помню, что существовали продуктовые карточки, но не помню дома купленные по ним продукты»[205].

Несмотря на всю свою важность в доле национального богатства, аграрные вопросы всегда были для Франко второстепенными по сравнению с усилиями по индустриализации. В этом смысле нехватка пшеницы рассматривалась только в том случае, когда становилась потенциальной проблемой политической дестабилизации. В остальном Франко считал, что выполнил свою миссию, вернув землю в правильные руки, особенно в Эстремадуре и Андалусии. Там крупные землевладельцы, представленные министром сельского хозяйства Хоакином Бенхумеа, переживали новый золотой век. Горный инженер и руководитель профсоюза водопользователей Нижнего Гвадалквивира – для них был построен «канал заключенных», – но прежде всего один из тех аристократов, которым, казалось, нравилось щеголять своим аристократизмом, если воспользоваться известным выражением Луиса Сернуды, Бенхумеа ограничился ратификацией аграрной контрреформы, которая де-факто существовала во время войны. Так, 23 февраля 1940 года был принят закон, отменяющий экспроприации, проведенные Республиканским институтом аграрной реформы. Отныне «крестьянский путь» был закрыт, и любой доступ к мелкой собственности в будущем лежал через освоение необработанных земель. Но подобно тому, что произошло в фашистской Италии с Bonifica Integrale, это становилось результатом серьезных работ по благоустройству, которые в первую очередь приносили пользу владельцам недвижимости и проводились за счет государственной казны через Национальный институт колонизации (Instituto Nacional de Colonización, INC).

Назначение Бенхумеа министром без портфеля, как и Педро Гамеро дель Кастильо, также было наградой за ту роль политического противовеса, которую оба оказали на Кейпо де Льяно в его родной Севилье. То, что Франко не собирался позволять кому-либо из своих соратников выступать в качестве альтернативы, вновь стало ясно после правительственной реорганизации вооруженных сил. Так, Министерство национальной обороны исчезло как таковое, будучи разделено на несколько отдельных ветвей с созданием портфелей армии, флота и авиации, – ловкий маневр, который позволял угодить сразу троим генералам, не позволяя одному из них получить чрезмерную известность и сосредоточить в своих руках слишком много власти. Не имело значения, что это оказалось весьма сомнительным с оперативной точки зрения, поскольку с тех пор несогласованность стала хронической проблемой, которую не удалось решить с введением в действие Главного штаба (Alto Estado Mayor, AEM). Такого рода решения отбрасывали длинную тень гитлеровских стратегий «разделяй и властвуй», поскольку сильно смахивали на упразднение в 1938 году Военного министерства рейха, на смену которому пришло Верховное командование вермахта (OKW) без правительственного ранга, обеспечивавшего баланс между интересами каждого из трех родов войск[206]. На новые должности в министерствах Франко назначил Хосе Энрике Варелу, Сальвадора Морено и Хуана Ягуэ соответственно. Продвижение по