Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков Страница 24

находился в неразрешимых противоречиях с либерализмом» и обе идеологии в Америке имеют «исконно американские основы» в виде той самой «американской исключительности». Кислицын ссылается на наблюдение американского социолога Сеймура Мартина Липсета, убежденного, что вера в исключительность «принимается как либералами, так и консерваторами и является отправной точкой для дальнейшего развития национальных американских течений». Суть веры в исключительность в том, что «основанные на принципах свободы, эгалитаризма, индивидуализма, республиканизма, демократии и экономических принципах невмешательства (laissez-faire), США являются исключительным государством». Различия же между двумя американскими идеологиями сводятся к тому, что либерализм – это «демократическая интерпретация», а консерватизм – «элитарная версия либеральных ценностей»[136].

Что касается исключительности, то, пожалуй, центральный вопрос этого феномена в том, были ли первичные устремления ранних американцев действительно благими, и только потом Америка сбилась с выстроенного маршрута и все больше стала прикрывать имперские намерения религиозной догматикой? Или, продолжая религиозные аллюзии, обольщение себя идеей «божественного промысла» как права на установление собственной власти изначально было следствием впадения молодой нации в «духовную прелесть»[137]?

Те, кто считает, что Америка свернула не туда, полагают правильным методично менять самовосприятие американцев: да, великие, но во вселенной вы не одни такие. Иными словами, никакая Америка не исключительная, а «нормальная великая держава». Те, кто уверен, что изначальная установка была замешана на гордыне, скажут, что Америке требуется покаяние. Не просто сожаление о содеянном, а глубокая перемена образа жизни.

Оба варианта в конечном счете означают отступление от системообразующей идеи. В то, что это случится, верится с трудом. О том же, что бывает, если вовремя не усмирять свои амбиции (и гордыню), повествует, возможно, главный роман американской литературы, «Моби Дик». В наполненном символизмом произведении американские литературные критики усматривали несогласие его автора, Германа Мелвилла, с идеей «предначертания судьбы»[138] и американской исключительности. Образ белого кита (Моби Дик) символизирует Природу, саму «необъятность неизведанного» (в других интерпретациях – Космос или даже Всевышнего), а образ капитана Ахава – необузданный индивидуализм и убежденность в собственном всесилии. С каждой неудачей – на протяжении всего произведения капитан и его команда безуспешно пытаются поймать кита – в героях копится тревога и гнев. В неустанной погоне Ахава за китом автор «Моби Дика» заложил метафору стремления Америки господствовать над миром, часто себе во вред. В конце вся команда, за исключением одного члена, погибает, так и не достигнув цели. Считается, что роман основан на реальных событиях: Мелвилл описал историю крупного китобойного судна, долгое время успешно промышлявшего в водах Тихого океана, пока его не протаранил огромный кит. Так случилось, что история, положенная в фабулу главного произведения Америки о критике ее нациеобразующей идеи, тоже началась в Массачусетсе – месте, где эта идея когда-то зародилась.

«Град на холме» и «земля молока и меда»: что стало с американской мечтой

«До того как я приехал в Америку, я думал, что улицы там вымощены золотом. Оказавшись там, я быстро понял три вещи: первая – дороги не были вымощены золотом; вторая – дороги не были вымощены вообще; третья – вымостить их предстояло мне».

Эта запись из дневника итальянского иммигранта сегодня выгравирована большими буквами в Музее иммиграции на небольшом острове Эллис в бухте Нью-Йорка. До того как здесь в 1976 году появился музей, на протяжении шести десятилетий – с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года – на острове располагался крупнейший в США миграционный центр. Величественные небоскребы Манхэттена и гордый вид статуи Свободы встречали тех, кто приезжал в Америку искать лучшей доли. Наблюдения итальянца наглядно иллюстрируют, как менялась картина восприятия Америки, едва прибывшие сходили на берег. Те, кому быстро удавалось найти работу, какое-то жилье или встроиться в общину – ирландскую, итальянскую, китайскую, – были счастливчиками. Но это было только началом: дальше приходилось пробираться к своей «американской звезде» сквозь тернии бытовых трудностей, дискриминации и «переизобретения» себя в новой стране.

Столкновение ожиданий и реальности – пожалуй, главный культурный опыт, который переживает каждый иммигрант. Дело не в культурном шоке – это как раз нормальное состояние при резком переходе человека в новую для себя культурную среду. Дело в несоответствии привлекательных мифов об Америке, владеющих сознанием людей, реальности жизни в этой стране. И все же образ американской мечты настолько прочно засел в сознании ищущих в Америке лучшей доли, что потенциальные трудности их как будто не останавливают: по данным за 2022 год, легально в США иммигрировали 2,6 млн человек[139]. Но как обстоит дело с верой в американскую мечту не у иммигрантов, а у граждан страны?

Считается, что словосочетание «американская мечта» впервые сформулировал в 1884 году историк Генри Адамс в своей «Истории Соединенных Штатов Америки»[140]. Но корни этого понятия – в Декларации независимости США, провозглашающей, что «все люди созданы равными» и имеют неотъемлемое право на «жизнь, свободу и стремление к счастью». Это набор идеалов, открывающий возможность для индивидуального процветания и успеха. Эти идеалы не гарантируют беспрепятственного восхождения по лестнице социальной мобильности. Но они призваны гарантировать минимальное возможное количество формальных барьеров, право на справедливое судебное решение и возможность получить желаемое прежде всего посредством собственного упорного труда.

В разные годы разные социальные группы Америки акцентировали разные аспекты этой формулы, но маятник восприятия мечты всегда качался между идейно-политическим и материально-финансовым стимулом. Метафора первого – «сияющий град на холме», метафора второго – «земля молока и меда». Например, в начале XIX века американская мечта для мигрантов из Европы ассоциировалась с политической свободой и демократией, в то время как в Старом Свете любые амбиции упирались в потолок принадлежности к определенному сословию. Золотая лихорадка на Западном побережье в середине XIX века стала шансом на быстрое материальное обогащение: для этих людей американская мечта стала синонимом калифорнийской мечты – возможностью одномоментно выбиться из грязи в князи.

В 1920-е годы в Америке начало формироваться т. н. общество потребления[141], но восходящее развитие страны прервала Великая депрессия (1929–1939). Американцы нуждались не только в экономических реформах, но и в восстановлении веры в себя и свое будущее. Реанимировать американскую мечту взялся историк и публицист Джеймс Траслоу Адамс. Выходец из состоятельной семьи биржевого брокера, Адамс окончил Йельский университет[142], стал инвестиционным банкиром, послужил военным разведчиком, поработал в составе американской делегации на Парижской мирной конференции, а потом ударился в писательство и стал лауреатом Пулитцеровской премии за книгу о социальной истории Америки колониального периода. В 1931 году Адамс представил свою «Эпическую историю Америки», популяризовавшую идею американской мечты и