Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков Страница 22

на карте мира. Отечественный ученый-американист и специалист в области политической философии Эдуард Баталов отмечал, что «как состояние ума и как мечта Америка существовала задолго до того, как ее открыли. С самых ранних дней западной цивилизации люди мечтали о потерянном Рае, о Золотом веке, где было бы изобилие, не было бы войн и изнурительного труда. С первыми сведениями о Новом Свете возникло ощущение, что эти мечты и стремления становятся фактом, географической реальностью, открывающей неограниченные возможности… Национальная самоидентификация Америки была лишена напряженного драматизма, сопровождавшего этот процесс в таких странах, как Германия, Италия, Франция или Россия… Уже вскоре после своего образования США стали ощущать свою самобытность, самоценность, самодостаточность, свое величие и предназначение»[123].

Примат гражданского общества над государством существенно повлиял на характер и содержание складывавшейся в XVIII–XIX веках национальной концепции. Центральным ее элементом, делавшим США привлекательными для тех, кто стремился туда попасть, было положение личности в обществе: Америка виделась местом максимальной личной свободы, в том числе по отношению к государству. Баталов по этому поводу добавляет: «Он [американец], разумеется, не отрицает государства, но и не фетишизирует его. Не связывает с ним надежды на лучшее будущее. Кризис национальной идентичности для американца – это прежде всего кризис его индивидуальной свободы, а преодоление кризиса – это укрепление положения индивида в обществе – и как гражданина, и как человека»[124].

Возможно, именно по этой причине происходящее сегодня в США можно считать, помимо прочего, кризисом национальной идентичности. Слишком много проблем скучилось вокруг индивидуальной свободы американца, от представлений о том, что ее составляет, до правовых и социальных границ, в которых она может распространяться.

* * *

Гражданская война и убийство президента Линкольна стали для США двойным ударом. Многие американцы утратили веру в собственную избранность, а в остальном мире эталонность американской модели начала подвергаться сомнению. Довольно скоро, впрочем, американцы нашли выход из этого кризиса идентичности в переосмыслении истоков своей демократии, экономических успехах, технологическом прогрессе, территориальной экспансии и в конструировании образов «других»[125]. Периодическое напоминание себе, что именно Америка – «самая обаятельная и привлекательная», возвращало уверенность в идее собственной исключительности. Но одного аутотренинга было недостаточно, необходимо было напитывать себя неким новым содержанием. Так постепенно стали развиваться идеи о необходимости расширения своего присутствия на континенте и укрепления позиций в Западном полушарии.

Всеми этими вопросами Соединенные Штаты серьезно озаботились еще до Гражданской войны, в первой половине XIX века. К тому моменту США уже обладали и намерениями, и способностями увеличить собственное влияние в регионе и расширить торговые связи. Однако они опасались, что Франция и Испания – недавние союзники американцев против англичан, – имея собственный меркантильный интерес, захотят восстановить свои права над народами Латинской Америки, только что свергнувшими европейских колонизаторов. Беспокойство американцев вызывали и перспективы возможного расширения присутствия на юг от Аляски до территории Орегона со стороны царской России.

Ежегодное послание конгрессу пятого президента США Джеймса Монро в 1823 году предостерегало европейские державы от вмешательства в дела Западного полушария и новой колонизации. «Доктрина Монро» – так заявленные принципы назовут спустя почти 30 лет – представлялась способом защиты интересов Америки от европейских монархий того времени, но фактически преследовала как минимум две более амбициозные цели: идеологическую – зафиксировать разрыв между прогрессивным пост-колониальным Новым Светом и автократическими империями Европы, и геополитическую – превратить Центральную и Латинскую Америку в ресурсную базу для развития США[126]. В каком-то смысле озвученная в 1947 году администрацией Гарри Трумэна, а потом в 2021 году администрацией Джо Байдена идея деления мира на «демократов и авторитариев»[127] с грозными призывами вторым не сметь вмешиваться в дела первых (при этом ничего не имея против обратной ситуации) представлялась «доктриной Монро для остального мира» – те же идеологические нотки и геополитический расчет.

Параллельно с развитием идей защиты от внешних конкурентов в Америке развернулись дискуссии на тему состояния американского общества и предназначения американского государства в мире. Наиболее полемичной представлялась идея о предначертании судьбы (Manifest Destiny). Согласно этому представлению, распространение американских поселенцев по всей территории Северной Америки «было предопределено» особыми добродетелями американского народа и созданными им социальными институтами, самой миссией Америки по «искуплению и переустройству» запада своей страны по подобию аграрного востока и, наконец, сакральной неотвратимостью судьбы в выполнении этого «долга». Идея предначертания (в других вариантах – предопределения) судьбы была сформулирована в двух эссе известного в то время журналиста и редактора, сторонника Демократической партии Джона О’Салливана: «Великая нация будущего» (1839)[128] и «Аннексия» (1845)10. В первом автор воспевал добродетели американского народа и клеймил «привилегии, корпорации и слишком мощное федеральное правительство» как врагов простых людей и их права на реализацию равных возможностей. Во втором, «Аннексии», он оправдывал необходимость экспансионизма, захвата и освоения Дикого Запада. Парадоксальным образом закоренелый противник привилегий и неравенства О’Салливан стал сторонником Юга во время Гражданской войны – фактически конфликта по поводу рабства, усугубленного экспансией на Запад, которую он и поощрял. Но все это будет потом, да и подобных парадоксов в американской истории немало: многие идеи, ставшие «скрепами» Америки, придумывали и реализовывали люди, чья собственная жизнь была далека от декларируемых идеалов[129].

Однако уже тогда, в конце 1840-х годов, идея «предначертания судьбы» Америки вызвала бурную полемику. Одни представители политического класса (среди них будущие президенты Авраам Линкольн и Улисс Грант) полагали, что ключевая миссия Америки заключается в заветах Уинтропа: «сиять миру с холма», быть образцом демократии, а не захватывать территории[130]. Другим же более созвучными казались идеи О’Салливана. В частности, многие демократы охотно апеллировали к этому понятию для оправдания американо-мексиканской войны и присоединения западных территорий Мексики (Техас, Калифорния, Аризона)[131]. После Гражданской войны к нему обратились уже республиканцы: этой идеей оправдывали зарубежную экспансию США времен испано-американской войны. Так «предначертание судьбы» постепенно вливалось в общий поток идей, питавших представление американцев о собственной исключительности.

Идея территориального расширения как проявление «предопределенности судьбы» перекликается с еще одним источником веры американцев в свою исключительность – понятием «фронтир». У этого явления несколько определений. Статистические ежегодники XIX века под фронтиром понимали «область с не менее чем двумя, но не более чем шестью европейско-американскими жителями на квадратную милю» (т. е. 1–2 белых американца на 1 км2). В словаре Вебстера редакции 1890 года термин «фронтир» определялся как «та часть страны, которая обращена или граничит с другой страной или неосвоенной территорией;…крайняя часть страны». Бюро переписи населения США определяло районы с более низкой плотностью населения как «неосвоенные» и на