Три судьбы - Виктор Иванович Носатов Страница 21

вдруг внутренний голос, – конечно, ты теряешь немногое из того, что будет окружать тебя, но ты получишь нечто большее – возможность долго и спокойно жить, дышать, заниматься чем-то необременительным. Ведь тебе, в конце концов, пенсия положена по инвалидности. Живи – не хочу», – снова заверещал внутренний советчик.

9

Вскоре Алексея перевели в общую палату. Перевод осуществлялся как-то поспешно. Накануне лечащий врач, майор медицинской службы, сказал ему:

– Ты, брат, уже на поправку пошел. Скучно небось одному-то?

– Да особой радости нет, – нерешительно сказал он. Военврач словно только этого ответа и ждал:

– Раз здесь тебе тоскливо, так лучше в общую палату тебя переведем. Там ребята разные есть. Познакомишься, подружишься, а там, глядишь, и выпишешься скорей.

«Что это он о моей выписке так печется? – недовольно подумалось ему. – Конечно, я мечтаю поскорее выбраться из этого пропахшего лекарствами и карболкой дома. Надоело все белое – стены и потолок, простыни и халаты».

Иногда он приходил от этого белоснежного окружения в ярость, и больших трудов ему стоило самоуспокоение. И все-таки он был недоволен и предложением майора перевести в общую палату, и скорой выпиской из госпиталя. Почему?

Да в основном потому, что не сможет больше один на один встречаться с большеглазой медсестрой Сашенькой. Чтобы встречаться с ней на людях – этого он себе позволить не мог, потому что опасался насмешек раненых. Так же, как в далеком детстве, в детском доме, он вполне может получить еще один урок нравственности. Засмеют сополатники и тем самым вонзят в сердце еще один нож недоверия и подозрительности к окружающему миру. А этого ему так не хотелось.

А впрочем, он будет иметь возможность видеть Александру хоть мельком, но и это уже прекрасно. Только вот когда его выпишут из госпиталя, пропадет и эта тонкая ниточка, связывающая их невольную симпатию.

Он думал обо всем этом, а врач, стоя в изголовье, ждал ответа.

– Я готов, – вяло сказал Алексей.

– Так я присылаю санитаров, – торопливо, словно боясь, что тот передумает, проговорил майор и вышел из реанимации.

«А что мне эта медсестра, ведь ничего в ней особого нет, нос картошкой», – зачем-то распалял себя Алексей, чтобы не думать хоть сейчас об Александре, ее мягком грудном голосе, туманящих сознание глазах, земляничном запахе губ.

«Да ты в нее втюрился», – уверенно промолвил внутренний голос.

«Не может быть! Ну что в ней хорошего?» – защищался он.

«Хорошего? Да ты что, забыл, что ли: а какие ножки, бери выше – бедра, какая роскошная грудь». От этих воспоминаний тело налилось какой-то стальной пружинящей твердостью, казалось, сейчас тронь его, и раздастся звон, до того напряглась каждая мышца тела.

– Э-э-х, – простонал он в истоме и закрыл глаза, чтобы это видение исчезло, не раздражало его. Когда открыл, перед ним стояли два солдата в белых халатах, рядом каталка.

– Ну что, поехали? – предложил Алексею один из них.

– Поехали, – немногословно согласился он.

Те поставили каталку бок о бок с кроватью, хотели, поддерживая под мышки и за ноги, положить его туда, но Алексей сам перевалился сначала на бок, потом на грудь, на спину и оказался в каталке.

Новая палата была в конце коридора, этажом выше. Санитары подняли его туда на лифте.

Комната, куда его доставили услужливые ребята, поразила Алексея своей неустроенностью, обшарпанностью и специфическим сладковато-приторным запахом, который обычно исходит от тяжелораненых, у которых гниют плохо обработанные раны.

Его койка стояла у окна. Это обстоятельство было единственным положительным из всего того, что увидел и почувствовал в первые минуты пребывания в палате.

Лучи послеобеденного солнца нагло били в глаза, вызывая общее раздражение. Алексей сдвинул толстые шторы. В комнате стало еще мрачней. Здесь не было той бьющей в глаза белизны, которая царила и в полевом госпитале, и в палате реанимации. Единственными украшениями палаты были: небольшая картина в потрескавшейся позолоченной раме, на которой были изображены три былинных героя, да несколько плакатов-календарей прошлых лет.

В палате было четверо тяжелораненых. Возле каждой койки стояли тумбочки. В углу около двери приютилась раковина умывальника с четырьмя стаканами на подставке. Раненые лежали молча, то и дело всхлипывая, бормоча что-то себе под нос.

Алексей пытался завести беседу, познакомиться со своими новыми товарищами по несчастью, но те зашикали на него, призывая к молчанию.

– Он отходит, – сказал один из раненых, показывая пальцем в угол, где рядом с умывальником стояла кровать и откуда доносились приглушенные стоны.

Алексей сразу не понял, что случилось, когда кто-то из ребят нажал на кнопку вызова. Ждать пришлось недолго. Пришла медсестра.

– Ему совсем плохо, – сказал сосед Алексея.

– А что я сделаю? – ответила она.

– Ну хоть обезболивающее сделайте. Мучается ведь человек.

– Начальник отделения запретил мне вкалывать ему обезболивающее. Ничего сердешному уже не поможет, – обреченно проговорила она.

– Но хоть страдания облегчите, – попросил сосед.

– Успокойся, успокойся. Сейчас что-нибудь сделаю. – Женщина исчезла за дверью и долго не возвращалась. Алексей думал уже, что она не придет, но открылись двери, и в палату вошла медсестра, за ней высокий худой подполковник. Морщинистое его лицо излучало холодную строгость и чопорность. Глаза смотрели устало и равнодушно.

– Что здесь происходит? – раздался стальной, раздраженный голос, – это ты, Бурыкин, выступаешь?

– Зачем над человеком издеваетесь? – спросил сосед Алексея.

– Никто над ним не издевается. Просто нечего на него дорогостоящие лекарства переводить. Экономика должна быть экономной – знаешь, кто сказал? – В словах офицера было столько нескрываемого цинизма, что в первый момент Алексей просто не поверил своим ушам.

– Как вы можете так говорить? – задыхаясь от волнения и бессильной злобы, начал Алексей, но подполковник его тут же перебил:

– А-а-а, новенький заговорил. Больному положено лежать и делать все, что ему прикажет врач, – нравоучительным тоном начал он, – те, кто не слушается, будет наказан!

Сказав это, военврач, хлопнув дверью вышел. В палате воцарилась тишина. По-прежнему слышны были хрипы и стоны с кровати умирающего.

– Ну, парень, сейчас ты узнаешь, что такое кузькина мать, – сочувствующе сказал, обращаясь к Алексею, сосед, – смотри, устроит тебе подполковник внеочередное описание ран.

– А что, мне уже делали такую процедуру, ничего особенного, правда, немного щекотно было. Пока бинты отмокнут, пока гипс отстанет. Но ничего, терпимо, – бравируя сказал Алексей, стараясь хоть так успокоить себя, уже предчувствуя, что подполковник и несложную процедуру может превратить в экзекуцию.

Когда Алексея привезли в процедурную и переложили на специальный осмотровый стол, подполковник уже ждал вместе со своим помощником и медсестрой.

– Снять с него все бинты, – приказал он. Медсестра налила в ванночку воды и, обмакнув туда марлю, хотела увлажнить бинты.

– Это