Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 162

участия в годы гражданской войны: в качестве армейского капеллана по приказу Марселино Олаэчеи он исповедовал заключенных перед массовой расправой в Валькальдере после вывода группы узников из тюрьмы в Памплоне. Из чувства вины или из стремления превзойти ожидания Аньоверос пошел куда дальше своего предшественника. Он составил проповедь под заголовком «Христианство – весть спасения для народов!», зачитанную 24 февраля во всех церквях провинции, в которой призывал к признанию «самобытных культурных и духовных характеристик баскского народа», в том числе его «тысячелетнего языка». Проповедь носила откровенно эссенциалистский характер и представляла басков как единый народ.

Эта проповедь удивила даже Таранкона и других епископов, выступавших в защиту прав «национальностей», включая архиепископа Барселоны Нарциса Жубаня, который в частном порядке назвал ее «откровенно неосторожной и неприемлемой по ряду причин». Однако когда правительство обвинило Аньовероса в оправдании терроризма и посадило его под домашний арест, церковная иерархия сплотилась в его защиту. Начались крайне напряженные дни: власти арендовали самолет, чтобы выдворить епископа из Испании, а Таранкон пригрозил отлучением от Церкви каждому, кто поучаствует в этом процессе. Перед угрозой прямого конфликта с Церковью – чего Франко всегда стремился избегать – и осознавая, что рано или поздно ему придется держать ответ за свои грехи, которых накопилось немало, каудильо дал задний ход. По одним данным, когда кабинет предложил рассмотреть возможность одностороннего разрыва отношений с Ватиканом, Франко воскликнул: «Вы что, с ума сошли?»[1136]

Даже при внешней «нейтрализации» конфликта было очевидно: спустя более тридцати лет после окончания гражданской войны отношения между католической церковью и франкистским государством практически вернулись в исходную точку. Велись переговоры о новом конкордате взамен устаревшего 1953 года, однако Святой престол сознательно затягивал их. Семнадцать епархий вновь остались без назначенных полноправных епископов. И снова, как в былые времена, насчитывались сотни священников, которых следовало «отправить строить автономию» в тюрьму. Правда, теперь уже не в Кармону, а в Самору, где в ноябре 1973 года арестованные не только устроили голодовку, но и разгромили мебель в тюрьме, находившейся под юрисдикцией Ватикана. Все это вызывало колоссальное раздражение у ортодоксальной франкистской среды, наиболее ожесточенные представители которой устраивали акты насилия против прогрессивного духовенства и регулярно встречали президента Епископской конференции на публичных мероприятиях любимым лозунгом: «¡Tarancón al paredón!» – «Таранкон к стенке!»[1137]

Западный ветер

Исторически безупречной моделью прогнозирования политического климата для Испании была соседняя Португалия. Ветры перемен начали дуть и оттуда. Как мы отмечали ранее, режим Нового государства уже давно забуксовал в радикализации, бывшей результатом колониальной войны (1961–1974), абсолютно невыносимой и в демографическом, и в экономическом, и в геостратегическом плане. Однако эта стремительная динамика была остановлена 25 апреля 1974 года, когда капитаны и гвоздики[1138] вышли на улицы и в течение нескольких часов мирно покончили с самой долгоживущей диктатурой во всей Западной Европе[1139].

Капитуляция Марселу Каэтану и стремительный демонтаж салазаровского режима не только подтвердили провал формулы «развитие в преемственности», которая сильно перекликалась с «духом 12 февраля» правительства Ариаса, но и напомнили по всем признакам крах фашизма в 1943 году. Снова в одночасье рухнули институциональные структуры и правовая система, возводимые десятилетиями, исчезая почти бесследно и без всякого сопротивления со стороны народа[1140]. Неудивительно, что «хиронасо» и ссылки на «ошибку Беренгера», которыми мы открыли эту главу, произошли вскоре после Революции гвоздик: известия из Лиссабона заставили многих в серых костюмах и голубых рубашках сильно занервничать. А через несколько месяцев, в июле 1974 года, пала и военная хунта в Греции, и тоже после периода, который характеризовался волнениями в университетах и последовавшими робкими попытками либерализации под руководством полковника Пападопулоса, завершившимися очередным политическим и идеологическим крахом[1141]. Таким образом, франкистская Испания осталась без союзных диктатур в Южной Европе, а все, кто мечтал повторить путь трансформации, начатый «по ту сторону границы», спешно отправлялись туда на «учебу»[1142]. Некоторые поездки такого рода использовались, впрочем, и для дипломатии высокого уровня. Так, например, Фелипе Гонсалес и другие члены исполкома ИСРП встретились с Вилли Брандтом, уже бывшим канцлером, но по-прежнему влиятельной фигурой континентальной левой через Федерацию социалистических партий ЕЭС. Через нее он способствовал все более активному «вовлечению СДПГ в южноевропейские процессы и поддержке социализма как инструмента разрядки и сдерживания коммунизма»[1143].

В отличие от режимов в Греции и Португалии, подорванных своими интервенциями на Кипре и в заморских территориях, франкистская диктатура избежала ошибки попытки решить внутренние проблемы путем втягивания страны в войны, которые она была не в состоянии вести. Возможностей и соблазнов для этого было предостаточно. Сахара, все еще официально считавшаяся испанской провинцией, переживала нарастающий кризис, вполне способный перерасти в вооруженный конфликт. С одной стороны, кризис развивался изнутри – в 1973 году образовался Фронт Полисарио (FP), при решительной поддержке Алжирской Республики, готовившейся к партизанской войне за национальное освобождение. С другой стороны, из Марокко, где Хасан II превратил аннексию Сахары во флаг национального единства, позволяющий мобилизовать население и нейтрализовать внутреннюю оппозицию. И в этом ему помогал, почти не скрывая, сам Вашингтон, что в очередной раз демонстрировало ограниченность и сугубо инструментальный характер союза США с испанской диктатурой.

Пытаться убить двух зайцев одним выстрелом – пресечь «плохой пример» революции в Португалии и набрать очки в глазах Вашингтона – именно такую цель ставил себе Ариас Наварро, когда в марте 1975 года намекнул высокопоставленным представителям Госдепартамента США на возможность военного вмешательства в Португалии. Предложение прозвучало после неудачных попыток генерала Антониу де Спинолы, ветерана «зеленого легиона», воевавшего в составе «синей дивизии», инициировать консервативный откат Революции гвоздик. Однако Франко, верный урокам 1940-х годов, осадил своего импульсивного премьер-министра и выступил против любой формы прямого вмешательства. Эту позицию он представил в том числе и во время встречи с Джеральдом Р. Фордом, который посетил Испанию вскоре после майского саммита НАТО в 1975 году. Франко опасался, что такой прецедент в будущем может быть применен и к его собственному режиму[1144]. То же самое произошло и в случае с Сахарой, где вновь был задействован знакомый сценарий первой волны деколонизации: пышные заявления «Испания не оставит сахравийцев на произвол судьбы» сменялись полным бездействием, а затем уступкой требованиям ООН и объявлением референдума о самоопределении. Однако Алауитское королевство перехватило инициативу: Марокко удвоило ставки, вынесло вопрос о суверенитете на рассмотрение международных судов и добилось отсрочки голосования. Опасаясь, что дело может завершиться вооруженным конфликтом, испанские власти начали подготовку к одностороннему выводу. Такая тактика, возможно, и позволила режиму протянуть еще несколько недель, но ценой этого стали национальный престиж и интересы самого сахравийского народа, очередной жертвы логики франкистского управления[1145].

Несмотря на то что в отсутствие военного контекста вероятность мятежа в армии была ничтожно мала, страх, царивший в верхах режима, и давление ультраправых кругов