Золотая жила - Александр Михайлович Минченков Страница 16

былые годы, и поделился прошлым временем. Детство и юные годы прошли иначе от казачьей жизни. Он из дворянского сословия, и отец с матушкой желали, чтобы сын поступил в привилегированное учебное заведение и получил достойное образование. Склонность проявил к географии и составлению карт, наблюдал за работой топографов, и страсть как захотелось вникнуть в это мастерство. Отец поддержал желание сына, и он закончил университет. Иван Фёдорович самостоятельно начал трудиться на Урале, побывал в Азии, а уж потом оказался в Иркутской губернии. Изыскания различной надобности, инструментальная съёмка, тригонометрические расчёты и картография заняли его целиком, и не жалел об избранной профессии. Совершенно случайно пригласили в поисковый отряд на далёкий водораздел реки Лены, и он не раздумывая согласился, это же новый, неисхоженный, неизведанный край, полный загадок, а значит, привлекательный и полон приключений.

Карпухин рассказал, как, будучи на Урале, он чуть было не утонул в болоте. Вроде и не особо глубокая трясина, а завяз крепко. Вонючая жижа так влачила вниз, будто кто с силой тянул за ноги, ужас охватывал душу, а разум просил о помощи, да где там, кругом ни души, только окружали встревоженные лягушки и болотные испарения. Но всё же выбрался, с трудом дотянувшись до ветки рядом стоявшего деревца, если б сломалась, оборвалась, вышла бы погибель. Местные жители тогда подметили, мол, не кто иной, как кикимора – злая маленькая горбатая старуха, пыталась увлечь молодого человека в своё царство, да ангел-хранитель не позволил – рядом оказался. А там хоть верь, хоть проверь, на самом ли деле кикимора взбесилась или иная неведомая тварь?

Никите вспомнилась Нюя, болото, где натерпелся страху, и он не замедлил озвучить эту историю собеседникам.

Однажды пошёл один на охоту на озёра, это четыре версты от села. Озёр несколько: одно, Тенгелилях, размером в две версты, и впадает в него ключ, а по обе стороны два малых, одно другого меньше. В водоёмах уток в сезон всегда можно было настрелять. Наступили ночью холода, самая пора охоты, успеть, а то днями снимутся, клином выстроятся и улетят на юг. Дошёл до озера, что самое меньшее, длиной в треть версты, приблизился к зеркалу воды, а в камышах кряканье. Подкрался и стрельнул по стае. Повезло, кучно легла дробь – четыре селезня оказались в котомке. Удача! Есть чем порадовать отца с матерью и сестру накормить, уж как она любила жареную птицу! Но тут внезапно погода сменилась, налетел ветер, собрал тёмные дождевые тучи, разразилась гроза. Молнии сверкали и метали десятки огненных стрел, будто облака сражались меж собою, иные пики достигали земли, от одной расщепило могучий кедр, он загорелся, но и тут же погас от сплошного ливня, падающего с небес. Громыхало и шумело, деревья чуть ли не клонит к земле, дождь вмиг Никиту промочил насквозь, а мощные порывы ветра пытались сбить юношу с ног. Возвращаться – продрогнешь, шагать местами по глинистой почве и скользкой траве – в таком кошмаре дело нешуточное, невозможное. Никита знал, в устье ключа впадающего в Тенгелилях стоит зимовье, скорее туда, укрыться, развести огонь в печурке, обсохнуть, переждать непогоду. Преодолев половину версты, Никита достиг лесной избушки. Она невелика и ветхая, но главное – кров над головой, вот и приют для путника, застигнутого врасплох ненастьем. Свои спички намокли, он отложил их в сторону, пошарил по полкам, нащупал спичечный коробок, взял в руку, потряс, спички отозвались шуршанием, и это придало радость. Имелось и несколько поленьев, ножом настругал лучинок, и вскоре в печке заиграли языки пламени, избушка задышала комфортом, а мокрый и уставший Никита обрёл тепло. Блаженство, когда тебя не тревожит непогода, не донимает сырой ветер, тебя защищают стены, пусть из не добротно возведённого крупного леса, а срубленные из неделовой древесины, всё же это зимовье, но в нём слышишь живое дыхание огня в печурке.

Смеркалось. Ночь наступила так же внезапно, как и налетевший ураган, сопровождаемый грозой, громом и безудержным ливнем. Облачившись в сухую одежду, Никита почувствовал себя в порядке, в блаженстве прилёг на нары, смотрел на сушившуюся над печью обувь, разглядывал внутреннее устройство избушки и удивлялся работе человека, когда-то искусно собравшего её из местного леса, скрепив брёвнышки стен и перекрытие ровными рядами. Взгляд скользнул на махонькое окошко, за ним темень и продолжал лить дождь, не переставая, но уже с меньшей яростью сверкали молнии, раскаты грома удалялись, уменьшив свою силу. Вдруг возник гул, он приближался и нарастал, перешёл в вой со свистом, чередовался необъяснимым визгом.

Тайга от сильного ветра зашумела и застонала, буран бил по стенам и трубе избушки, того и гляди разрушит конструкции. Казалось, тысячи ведьм собрались и устроили шабаш, ударяли помелом по деревянным ступам. Рокот то спадал, то стихал, то с новым порывом поднимался, сотрясая и без того шумное представление.

Что-то начало неистово колотить по крыше зимовья. Никита всполошился, испуг охватил душу. Не понимая, что это может быть, поднялся с нар, закрыл дверь на крючок, прислушался. Новый, и более сильный удар, потряс избушку, она чуть скрипнула, звуки усилились, сопровождались ужасным оханьем и воем, удар за ударом. Страх сковал Никиту, но любопытство пересилило. Взял в руки ружьё, открыл настежь дверь и выстрелил в темноту, всё разом стихло, будто тот, кто устроил разгулье над избушкой, исчез или издох. На самом деле это лишь было кратковременное затишье, и Никита заметил метнувшуюся чёрную тень, схожую с чудовищем, она зловеще рыкнула, застонала, издала дикий хохот. Никита сделал второй выстрел, демон на мгновение смолк, потом издал хрипучий визг и пропал. Гроза ушла за сопки, дождь прекратился. Никита закрылся в избушке в смятении. Страх от увиденного монстра и его ужасной буйности страшил и угнетал. Спустя четверть часа пришло некое успокоение – остался жив, а наступившая тишина вселила надежду, что жуть не повторится. Сон не шёл, провёл часы в напряжении, а утром, выйдя из зимовья, приметил покосившуюся печную трубу и загнувшуюся кору бересты, служившей покрытием крыши. Всё это Никита поправил, трубу выпрямил, закрепил бересту на крыше – приютила изба, так и починить надобно.

Дома Никита в точности пересказал случившееся. Отец внимательно слушал, а мать непрестанно крестилась и шептала молитву, поглядывая в угол избы на образа. Данила Митрофанович предположил не иначе лешего, тем, кто разгневал или больно ущемил в его владениях, так свою злобу и выказывал, стращал. Наказал сыну не ступать ногой более к озеру, с тех пор и не посещал Никита тех мест, и, наверное, не напрасно – через год селянин пропал у этого озера,