Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 154

по Мадриду, где 2 октября 1970 года он получил, по его собственным словам, «самый теплый прием, который он когда-либо получал во время своего европейского турне». Совокупность мер и деклараций, служивших демонстрацией того, насколько доступ к базам по-прежнему был более ценным, чем защита демократических принципов, даже несмотря на то, что в письме-меморандуме, подписанном сотней персон и адресованном в мае новому государственному секретарю Уильяму К. Роджерсу, ему напомнили, что возобновление соглашения происходит «без согласия испанского народа», которое является «неизбежным условием для того, чтобы предоставление баз было […] законным и имело постоянную легальность».

Проблема снова возникала из-за ближайшего ЕЭС, с которым только что было достигнуто вышеупомянутое преференциальное соглашение, от которого зависело не только экономическое будущее страны, но и важные интересы франкистской финансовой элиты – министр Санчес Белья хорошо это знал, поскольку безуспешно пытался через третьих лиц обратиться к Тронкосо и Суаресу де ла Деэсе с целью сократить срок возможного наказания – и которое могло быть заморожено, если бы международный имидж режима снова стал неприемлемым. Особенно если учесть, что один из тяжеловесов Сообщества, ФРГ, теперь управлялся коалицией Социал-демократической партии (СДПГ) во главе с Вилли Брандтом, чье политическое и эмоциональное воспитание было неразрывно связано с гражданской войной в Испании. Это уже было продемонстрировано важным дипломатическим жестом: приемом вице-канцлером и министром иностранных дел Вальтером Шеелем делегации умеренной оппозиции – Сатрустеги, Ареильсы, Тьерно Гальвана и Руиса-Хименеса, которые вручили ему то же письмо-меморандум, призывающее к демократизации институтов, чтобы Испания могла быть полностью принята в органы наднационального характера[1076].

Столкнувшись с ситуацией, которая превзошла все ожидания и грозила поставить правительство под угрозу, диктатуре пришлось вернуться к инвестициям в свои защитные активы. 14 декабря 1970 года на всей территории Испании было объявлено чрезвычайное положение, а три дня спустя состоялся «широкий плебисцит присоединения на Пласа-де-Ориенте», где собрались десятки тысяч человек на день «национального утверждения» и «патриотического подъема», который распространился на многочисленные провинциальные столицы. Однако в отличие от 1946 года на этот раз демонстрация силы была предпринята не для того, чтобы решительно противостоять «иностранному вмешательству», а именно для того, чтобы оправдать исправление, которое стало официальным 30-го числа того же месяца. Как объяснил Франко в своем новогоднем послании:

«Громкие и многочисленные демонстрации поддержки […] укрепили нашу власть таким образом, что это позволяет нам, по согласованию с Советом Королевства, воспользоваться прерогативой благодати прощения от высшей меры наказания»[1077].

Эти слова вряд ли могли скрыть тот факт, что впервые после окончания Второй мировой войны репрессивная воля диктатуры была преодолена сопротивлением и протестами. Они нашли свой отголосок за рубежом, но возникли внутри страны и исходили от общества в целом, независимо от того, насколько упорно Карреро Бланко и официальная пропаганда продолжали убеждать – как адмирал лично перед Никсоном – кортесы 21 декабря 1970 года и Национальный совет 7 марта 1972 года, что «подрывная деятельность продвигается, организуется и финансируется из-за рубежа». Все приписывалось «либеральной пропаганде, спонсируемой масонством», и коммунизму, «советскому или китайскому, что в конечном счете одно и то же», которому якобы подчинялась даже ЭТА, «скрывающая под видимой политической принадлежностью к баскскому сепаратизму реальность своей истинной функции как террористической агентуры на службе коммунизма». Одержимость теорией заговора, которую Карреро внушил своей собственной разведке, Центральной службе документации (Servicio Central de Documentación, SECED), созданной в том же марте в администрации президента и руководимой полковником Хосе Игнасио Сан Мартином, – своеволие, за которое ему пришлось заплатить очень высокую цену[1078].

Упорные утверждения о предполагаемых внешних манипуляциях были тем более несостоятельны, если учитывать полную политическую дезактивацию республиканской эмиграции, страх перед которой режим к тому времени утратил настолько, что, в отличие от систематических отказов в выдаче виз в первые десятилетия диктатуры, теперь он позволил себе протянуть руку помощи и допустить возвращение некоторых «паломников», которым, стремясь улучшить свой потрепанный имидж в исключительные времена, гарантировал срок давности за преступления гражданской войны 31 марта 1969 года. Очевидно, не все могли или хотели вернуться («Пусть вернется тот, кто […] устал от странствий», – как писал Луис Сернуда), и их присутствие вызывало смешанные чувства как внутри страны, так и за ее пределами. Так было в случае Рамона Х. Сендера, которому благоприятствовал его атлантистский поворот в отношении войны во Вьетнаме, писатель и эссеист был удостоен премии «Планета» за свой роман «В жизни Игнасио Мореля» (1969) и в итоге сцепился с Камило Хосе Селой, имевшим обыкновение устранять соперников в гонке за Нобелевскую премию. Макс Ауб и Эрнестина де Шампурсин также ненадолго вернулись с Американского континента, в равной степени напуганные десаррольистской Испанией, которая имела мало общего с той, которую они знали. Горечь, вызванная контрастом с их воспоминаниями, запечатленными соответственно в «Слепой курице» (1971) и «Первом изгнании» (1978), едва ли позволяла им осознать, что под «подлой» видимостью ее повседневной жизни новые «средние и низшие кадры» также будут способны мобилизоваться, отстаивать свои интересы и продвигать демократические преобразования страны. Обманчивый парадокс, который Хосе Мария Гонсалес-Синде и Хосе Луис Гарси во время этого переходного периода перенесли на большой экран в своем «Да здравствует средний класс!» (¡Viva la clase media! 1980)[1079].

Протесты также не были инициированы непосредственно руководством КПИ, которое обычно несколько отставало от событий, хотя на протяжении многих лет эта партия – PSUC в Каталонии, наделенная собственной динамикой и большей способностью к диалогу с остальными оппозиционными силами, – стала квинтэссенцией антифранкистской борьбы. В этой связи ее отважные активисты представляли собой ключевое звено, по крайней мере в двух отношениях. С одной стороны, они давали политическую интерпретацию и перспективу цепочке протестов, более или менее стихийно развязанных рабочим классом. С другой – именно благодаря своей структурированности и дисциплинированности они призваны были привлечь слои среднего класса, недовольные авторитаризмом и стремившиеся приблизиться к западноевропейской модели. Парадоксально, но их рост и приток также доказали успешность экономической модели, созданной на основе десаррольизма, которая сделала возможным выживание диктатуры на протяжении более десятилетия. Большая часть этого противоречия и необходимость поиска доктринальной и организационной формулы, более соответствующей сдвигу парадигмы, который требовал независимости от Москвы, в стиле ИКП[1080] Энрико Берлингэра, уже были отмечены в еженедельнике Realidad такими давними подпольщиками, как Фернандо Клаудин, Хорхе Семпрун и Франсеск Вивес. В соответствии с обычной деликатностью внутри КПИ, которой железной рукой руководил Сантьяго Каррильо, все они были вознаграждены исключением в 1965 году после заседания исполнительного комитета годом ранее, на котором Долорес Ибаррури дисквалифицировала их как «бесшабашных интеллектуалов» – все это отражено, по версии «Федерико Санчеса» (такова была партийная кличка Семпруна, привыкшего переносить свою личную траекторию в художественную литературу, как он сделал вскоре после этого для