Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 129

Стратегия Министерства информации и туризма заключалась не в том, чтобы заблокировать ввоз этих текстов на полуостров. И они стали классикой «задних комнат» книжных магазинов, а визит в штаб-квартиру Ruedo Ibérico в Латинском квартале Парижа был настоящим обрядом посвящения для оппозиции. Тем же самым стало для нового поколения испанских историков участие в коллоквиумах в По, которые начиная с 1970 года организовывал изгнанник Мануэль Туньон де Лара. Для Фраги и его команды главной задачей было противодействие растущему влиянию этих интерпретаций гражданской войны. И не только с помощью ставшей классической тактики оскорблений и дискредитации, но также посредством комментариев и критики, маскирующихся под объективность и историографический профессионализм. В них особенно подчеркивалось, что «иностранцу чрезвычайно трудно понять чужую страну, а тем более такую сложную, как наша» – еще один вариант Spain is Different. Согласно этой логике, гражданская война была неизбежной, коллективной трагедией и злом, но злом необходимым, позволившим впоследствии наслаждаться экономическим процветанием и благами развитого общества. Ведь так же, как режиму понадобилось дополнить свою легитимность происхождения легитимностью исполнения и как дискурс «победы» был со временем подменен на дискурс «мира», так и рассказ о «священном крестовом походе» нуждался в обновлении. Его нужно было сделать более приемлемым для молодежи поколения 1960-х годов и более удобоваримым для международной публики. С такой задачей успешно справлялись литературные бестселлеры, укреплявшие нужный образ, такие как «Миллион мертвых» (1961) и «Мир взорвался» (1966), продолжения начатой еще в 1953 году трилогии Хосе Марии Хиронельи «Кипарисы верят в Бога». Именно в этих структурах MIT вели скрытую войну такие авторы, как Рамон Салас Ларрасабаль и прежде всего Рикардо де ла Сьерва, популярный автор хвалебных агиографий Франко и диктатуры, ловко замаскированных под научные исследования[913].

Уже в следующем десятилетии логическое продолжение этой стратегии побудило Фрагу, выступая в качестве редактора сборника «Испания 1970-х годов» (La España de los años 70), заказать перевод на испанский язык программной статьи Хуана Хосе Линца «Теория авторитарного режима: случай Испании». Определение, предложенное испано-немецким политологом, которого в 1950 году IEP и МИД направили учиться на факультет социологии Колумбийского университета, обрело большой успех в англосаксонском университетском мире. Согласно Линцу, авторитаризм представлял собой промежуточную политическую форму между демократией и тоталитаризмом. Покровительство Фраги публикации этой статьи не означало автоматическое признание всех аргументов автора, но, безусловно, было выгодно для режима: гораздо интереснее было представить диктатуру как политическую систему, способную к эволюции и либерализации, чем придерживаться определения ООН от 1946 года: «режим Франко – это режим фашистского характера». Особенно важно это было в перспективе неизбежной адаптации политических структур в стране после смерти каудильо[914].

Макиавеллизм этих маневров Фраги уходил корнями к его собственному становлению, к годам, которые он провел между католической пропагандой и фалангистскими институциями. Именно в период его работы заместителем директора Испанского института политических исследований, первого учреждения в стране, внедрившего методы эмпирической социологии и социальных коммуникаций, Фрага окончательно убедился в потенциале так называемой техники общественных связей. Эта техника среди прочего рекомендовала заменить обязательные официальные лозунги контролируемой внушаемостью, реализуемой через пресс-конференции и заявления «не для протокола», а также через создание «замаскированных публикаций» и инициирование «управляемых дискуссий», выстроенных «таким образом, чтобы публика приходила к заранее заданным нами выводам, считая их результатом собственных размышлений»[915]. Чтобы проверить эффективность подобного рода мер, вскоре после вступления Фраги в должность министра информации и туризма было создано Государственное бюро общественного мнения (Instituto de Opinión Pública, IOP), которое стало предшественником нынешнего Центра социологических исследований (CIS). Руководство им было поручено его верному соратнику, социологу Луису Гонсалесу Сеаре.

Что касается католического следа в действиях Фраги, он всегда держал в уме наставления епископа Малаги Анхеля Эрреры Ории, неизменно главного голоса церковной иерархии по вопросам СМИ, регулярно вдохновлявшего редакционные статьи журнала Ecclesia. Именно он в свое время выработал для газеты El Debate правило, согласно которому достоверность информации основывается на том, чтобы облечь глубочайшие похвалы в форму поверхностной критики, и наоборот. Как мы уже видели в предыдущей главе, новый министр смог воочию убедиться в этом на собственном опыте во время забастовок в Астурии. И тогда, и в другие моменты диктатура стремилась скрывать любые формы социально-трудового конфликта. Однако эхо протестов все равно доходило до общественного мнения, которое, не находя ответов в официальной прессе, начинало обращаться к альтернативным источникам информации – в крупные зарубежных медиа, подпольные издания и радиостанции. Поэтому для франкистских властей гораздо выгоднее было представлять события с минимальной долей правдоподобия, интерпретируя их в конечном счете в свою пользу, чем топорно отрицать само их существование. Неслучайно именно ключевой рупор антифранкизма – радио «Ла Пиренаика» – первый обратил внимание на эту новую медиастратегию, выстроенную Фрагой: заменить «молчание, навязанное его предшественником, на манипуляцию»[916]. И именно эта логика легла в основу главного проекта Фраги на посту министра – Закона о прессе и печати 1966 года.

Принятый на пленарном заседании кортесов 15 марта, новый закон прошел через многочисленные поправки и трудоемкий процесс предварительного согласования, который включал и реформу самого кабинета министров в июле 1965 года. Закон о печати скорее переизобрел или заново интерпретировал, чем упразднил, государственный контроль над «решающим органом в формировании народной культуры и […] в создании коллективного сознания», как гласило прежнее законодательство 1938 года. Согласно новой норме, издания и монографии больше не подлежали обязательному предварительному согласованию или цензуре, однако администрация оставляла за собой право вмешательства задним числом – своего рода «игра с повтором». Если власти усматривали в опубликованном «факте признаки преступления» – под этим подразумевалось все: от нарушения Основных законов государства и «Принципов Движения» до нарушения «уважения к истине и морали» (естественно, в интерпретации режима), – то они могли до возбуждения судебного дела распорядиться о конфискации печатной продукции в любом месте, где бы она ни находилась, включая типографские формы, чтобы пресечь дальнейшее распространение.

Очень похожая ситуация наблюдалась и в вопросе назначения директоров в частных средствах массовой информации. Как наглядно показали случаи увольнения Хуана Хосе Прадеры и Луиса Мартинеса де Галинсоги, та модель, когда кандидатуры навязывали министерства, утратила свою эффективность, поскольку редакции и сами выпускающие предприятия воспринимали назначенцев как чужеродные и враждебные элементы, а обход их контроля становился дополнительным стимулом для журналистской деятельности. В ответ на это Министерство информации и туризма решило перекинуть мяч обратно на сторону профессионального сообщества. Новый закон гласил: «директор назначается компанией свободно» – разумеется, только в том случае, если избранный кандидат обладает полной гражданской дееспособностью. Однако при этом Министерство подчеркивало: в случае наложения санкций ответственность несут не только непосредственные авторы спорного материала, но и директор издания, поскольку именно он отвечает за все нарушения своего