Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 116

Вопрос о преемственности так и не был решен, когда весной 1962 года в горнодобывающем бассейне Астурии вспыхнула так называемая huelgona (большая забастовка), крупнейшая волна мобилизации рабочих, с которой диктатуре Франко пришлось столкнуться за всю ее уже более чем двадцатипятилетнюю историю.

Подобно тому как Барселона в 1951 году вновь напомнила о себе почти через тридцать лет после революционного восстания, сделавшего ее международным символом рабочей борьбы и в то же время символом угрозы социализма, коммунизма и антиклерикального насилия для консерваторов, – Астурия возвращалась к своей протестной традиции. Последовательность событий во многом повторяла то, что произошло в столице графства[818]. На почве, удобренной тяжелыми условиями труда и дороговизной жизни, а также растущей угрозой замены национального угля более дешевой импортной нефтью, достаточно было на первый взгляд рутинного и локального инцидента, чтобы вспыхнул пожар. Им послужило дисциплинарное взыскание – отстранение от работы и лишения зарплаты, – наложенное на семерых проходчиков шахты Николаса, принадлежащей компании Fábrica de Mieres. 6 апреля 1962 года их обвинили в том, что они устроили забастовку против односторонней реорганизации графика смен, затруднившей перемещение шахтеров между добывающими участками. В ответ на это их товарищи выразили солидарность, и пожар быстро охватил весь муниципалитет, а затем распространился на бассейны Турон, Альер и Налон, достигнув даже судостроительных предприятий Хихона. В общей сложности забастовку поддержали десятки тысяч человек[819].

И вновь этот массовый, по своей сути спонтанный характер протестов чрезвычайно усложнял их подавление. Несмотря на то что полиция, Гражданская гвардия и государственные власти – губернатором был арагонский фалангист Маркос Пенья Ройо, постоянно консультировавшийся со своим предшественником и земляком Франсиско Лабади Отермином – незамедлительно приступили к «арестам ключевых трудовых и политических элементов», в основном связанных с Коммунистической партией Испании, но также и с социалистами, забастовка продолжалась почти восемь недель, сменяя более активные фазы на относительное затишье. Конечно, репрессии режима могли уничтожить профсоюзные организации и лишить протесты явной политической окраски, но социально-экономические и материальные корни конфликта оставались неизменными на протяжении многих лет.

Вдобавок шахтеры, вопреки образу диких подрывников-динамитчиков, который выковала и активно подпитывала франкистская пропаганда с 1934 года, проявили удивительную способность адаптироваться к обстоятельствам. С одной стороны, их протесты развивались по модели ненасильственного сопротивления, причем до такой степени, что забастовка 1962 года стала известной как «забастовка молчания». С другой стороны, из повестки полностью исчез антиклерикализм, и даже наоборот, католические рабочие организации HOAC и JOC опубликовали доклад под названием «Перед лицом трудовых конфликтов», который был тут же запрещен архиепископством Овьедо, что сразу же дало основания для протеста. Вдвойне озадаченные, власти вынужденно констатировали, что едва ли протесты сводились к повторению набора действий, в котором малозаметные жесты выступали в роли лозунгов, столь трудно поддающихся расшифровке для посторонних, незнакомых с шахтерской культурой, передающейся из поколения в поколение: «шахтеры обычно приходят на шахты, переодевают одежду, во многих случаях берут лампы, чтобы затем тут же их вернуть, переодеться обратно и пойти домой […] чтобы не дать повода для вмешательства сил правопорядка»[820].

Женщины в этом контексте вновь сыграли фундаментальную роль в поддержке и расширении забастовки. На локальном уровне они организовывали сбор продуктов и средств, устраивали пикеты – например, засеивали кукурузой дороги и скважины, что служило метафорическим упреком потенциальным штрейкбрехерам, которых называли «курицами», – а также проводили акции протеста и ночные бдения у полицейских участков, где удерживали задержанных шахтеров. При этом женщины стремились добиться и более широкого резонанса, выходя за рамки локального масштаба: так, например, они участвовали в маршах и митингах, в том числе у здания правительства в Овьедо. Результаты не заставили себя ждать. В июле 1962 года, «объединенные высоким чувством солидарности и гражданской ответственности» и действуя исключительно с помощью телефонных звонков, которые в те годы было еще крайне трудно отследить, группа известных деятельниц культуры – например, актриса и театральная режиссер Нурия Эсперт, а также писательница Хосефина Альдекоа и Конча Алос – смогла собрать около сотни участниц у здания Главного управления безопасности (DGS) на мадридской Пуэрта-дель-Соль. Половина из них провела затем ночь в его подвалах[821]. Некоторые, например писательница Долорес Медио, даже на короткое время оказались в тюрьме[822].

Понимая, что ситуация может выйти из-под контроля, ведь, по словам самого Лабади Отермина, «астурийский шахтер, пожалуй, – это особенно чувствительный барометр нашего политического климата, и его нонконформизм […] – это симптом […] игнорировать который было бы безумием», – франкистское правительство и партия решили прибегнуть к принципу кнута и пряника. Министр Солис отправился в астурийское княжество, чтобы лично встретиться с несколькими рабочими комиссиями, что само по себе предполагало победу забастовщиков, и на правительственном уровне обещал повышение заработной платы и освобождение их задержанных товарищей. Это дало возможность начать разрядку конфликта. Перед возвращением в столицу Солис, к слову, позаботился, чтобы обо всех этих шагах было заявлено в эфире нескольких провинциальных радиостанций SER, ведь все стороны прекрасно понимали: борьба велась также и в эфире, где среди прочих звучало и «Радио независимой Испании», «передачи которого, несомненно, слушает большинство жителей горного бассейна»[823].

К тому времени шахтеры подняли настоящую волну солидарности и рабочих протестов как внутри страны – в Леоне, Пуэртольяно, Картахене, Мадриде, Барселоне и особенно в Вискае и Гипуское, так и на международном уровне, где эффект многократно усилился благодаря креативной пропагандистской кампании, организованной КПИ, которая преподносила эти забастовки как начало «пути к решению испанской политической проблемы». В регион прибыли делегации британских, бельгийских и французских шахтеров; крупные профсоюзы, включая ВСТ, снова выступили против присутствия франкистов в Международной организации труда, и обо всем этом рассказывали первые полосы ведущих мировых СМИ[824].

И именно в контексте информационной огласки, которую получили эти забастовки в испанских СМИ, или, вернее сказать, ее отсутствия в книге «Ярость и тишина» Хорхе Мартинес Реверте напоминал людям, которые становились членами «Альянс Франсез»[825] в Овьедо, чтобы иметь доступ к новостям из Le Monde, что группа интеллектуалов решила подготовить «коллективное письмо с требованием свободы информации и переговорных решений трудовых конфликтов»[826]. Письмо было направлено Мануэлю Фраге Ирибарне, тогдашнему директору Института политических исследований[827], и апеллировало к его «чувствительности» как человека из университетской среды. Авторы хотели добиться мощного эффекта, поэтому первым среди подписавших значился не кто иной, как Рамон Менендес Пидаль. Камео в знаменитой картине не означало, что старый ученый предал свое дело и утратил ясность взгляда, и его подпись подтверждала одно: институционализм могли победить, но убедить