Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 105

логики гражданской войны, включающей защиту республиканской формы правления, и усилить контакты с диссидентами из политической среды победителей. В этом контексте для него уже не имело большого значения, что мобилизация студентов закончилась арестами многих коммунистических активистов, – прежде всего потому, что он сам не был арестован, – по-настоящему важно было то, что авангард партии смог спровоцировать кризис в министерствах. И в этом процессе представители других идеологий также подверглись репрессиям со стороны режима, что, выражаясь театральными терминами Шекспира, облагородило их статус и возвело их в ранг «братьев по крови»[733]. Несомненно, именно такого рода рассуждения проложили путь к формулированию доктрины «национального примирения», в которой утверждалось:

«…в последние годы произошли важные изменения. Значительные силы, которые когда-то составляли франкистский лагерь, начали выражать несогласие с политикой, поддерживающей дух гражданской войны […] политические преследования теперь затрагивают и монархистов, и христианских демократов, и либералов, и даже инакомыслящих фалангистов… В Испании вырастает новое поколение, которое не переживало гражданскую войну, которое не разделяет ненависти и страсти тех, кто в ней участвовал. И мы не можем, не понеся за это тяжелую ответственность перед Испанией и перед будущим, возложить на это поколение последствия событий, в которых оно не принимало участия […] КПИ торжественно заявляет о своей готовности безоговорочно содействовать национальному примирению испанцев»[734].

Очень корректная в плане оценки смены поколений, эта новая тактика тем не менее оставалась скорее в плоскости воображения и планирования, нежели реальности, с чисто политической точки зрения, поскольку она чрезмерно преувеличивала вдохновляющую роль, которую могла бы сыграть сама КПИ, по крайней мере в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Нет сомнений, что ее участие было ключевым для разжигания студенческих протестов, но эти протесты стали результатом весьма специфических обстоятельств и объединили группы с очень разными мотивациями, которые вряд ли можно было экстраполировать на общую ситуацию в стране. Кроме того, такая интерпретация событий игнорировала внутриполитические маневры, которые стояли за изменениями в кабинете министров Франко, а также базовый антикоммунизм большинства политических групп, к сотрудничеству с которыми призывала партия.

Как вскоре станет ясно, гораздо труднее было реализовать и возглавить «национальное примирение на практике», по выражению самого Фернандо Клаудина, чем теоретизировать об этом в Центральном комитете. Начиная с того, что, как это ни парадоксально, даже внутри самого студенческого движения, в котором КПИ оставалась ведущей подпольной организацией, ей пришлось столкнуться с критикой за оппортунизм своей новой тактики, за фундаментализм – особенно после поддержки советской интервенции в Венгрию – и вертикальность своих структур, что привело многих молодых активистов к альтернативным формам сопротивления. Среди наиболее приспособленных к новой концепции социализма, которая постепенно утверждалась среди континентальной интеллигенции, более открытым и в то же время более решительно революционным был Народный фронт освобождения (FLP), организованный по конфедеративному принципу, на основе автономных группировок, таких как «Новые университетские левые» в Мадриде и журнал El Ciervo в Барселоне, а также Баскская социалистическая организация Батасуна (Euskal Sozialista Batasuna, ESBA) в Стране Басков оказывала влияние скорее благодаря интеллектуальному уровню своих участников, среди которых были Иисус Ибаньес, Хосе Рамон Рекальде, Альфонсо Карлос Комин, Николас Сарториус, чем численности. «Фелипе» – под таким названием он стал широко известен – появился из кругов базового католицизма после протестов 1956 года и стал идеальным отражением экзистенциальных страданий новых поколений, которые требовали комплексного ответа на политические и идентификационные проблемы постколониального общества[735].

Но еще сложнее, как для КПИ, так и для Народного фронта освобождения, было донести такого рода послания до всего пласта рабочего класса. И это несмотря на то, что агитации как раз таки не было недостаточно. Вследствие провала инициированной фалангистами налоговой реформы 1954 года и на фоне стремительного роста стоимости жизни министр труда Хосе Антонио Хирон де Веласко возобновил свою «пролетарскую риторику» после многих лет замыкания в политике очень символических, но паллиативных жестов, типа создания знаменитых Университетов труда, которые не сумели решить проблемы образования народных масс, несмотря на монументальность их корпусов со зданием в Хихоне в качестве флагмана такой архитектуры. После публичного заявления о том, что «пришло время жертвовать другими», ведь «национальную экономику нельзя путать с экономикой привилегированной группы», между мартом и октябрем 1956 года он навязал демагогически одностороннее повышение зарплат более чем на 30 % по всей стране. Инфляционная спираль, вызванная этой мерой, быстро привела к усугублению положения рабочих семей и, как следствие, создала почву для новой волны забастовок и протестов[736].

С весны 1956 и до первых месяцев 1958 года во всей северной части Пиренейского полуострова, от обувной промышленности Памплоны до горнодобывающего бассейна Астурии, включая каталонскую металлургию и доменные печи Бискайи, проходили масштабные протестные мобилизации, основные требования которых сводились к улучшению экономических и трудовых условий. Во многих из них проявилось и закрепление новых протестных стратегий. В частности, рабочие начали избирать или назначать в обход структурам Вертикального профсоюза некоторых своих товарищей представителями для прямых переговоров с владельцами или руководством фабрик и компаний по ряду конкретных требований. Эти «рабочие комиссии», завершив процесс переговоров и отчитавшись о результатах перед остальными работниками, сразу же распускались. Учитывая нормативную жесткость и репрессивный контекст, навязанный диктатурой, гибкость такой организационной модели оказалась очень эффективной. В отличие от кейсов исторических профсоюзов, попытки восстановления которых оказались бесплодными, в том числе из-за устаревших методов, уже чуждых новым поколениям рабочих, в рамках комиссий ответственность становилась размытой. И хотя участие подпольных активистов-коммунистов, социалистов и представителей христианского рабочего апостольства было заметным и общеизвестным, это позволяло, по крайней мере отчасти, избежать личной направленности репрессий. Даже сектор предпринимателей, все еще находящийся в меньшинстве и в основном состоящий из мелких и средних представителей, проявил прагматизм и в итоге признал этот путь как куда более оперативный способ разрешения трудовых конфликтов[737].

Придать явно политическую направленность подобного рода притязаниям, однако, по-прежнему оставалось крайне проблематичным. Это объяснялось как жестокостью репрессивного аппарата диктатуры – 14 марта 1958 года вновь были приостановлены гарантийные статьи Хартии испанцев, а множество участников забастовок подверглись ссылке или предстали перед судом по ускоренным процедурам, – так и отсутствием «горизонта ожидания», то есть целостной и правдоподобной альтернативы франкистской системе. Именно поэтому, когда КПИ решила принять ту же схему протестов, что и в университетах, а затем попыталась удвоить мобилизацию и направить ее в чисто антифранкистское русло, она потерпела полный провал. Призывы к проведению Дня национального примирения 5 мая 1958 года и Всеобщей мирной забастовки 19 июня 1959 года были встречены низкой явкой, несмотря на усилия партийных связей на местах. Мобилизации были оторваны от изначального экономического запроса и в результате привели к аресту Симона Санчеса Монтеро и основателя Народного