Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 102

сил, когда правительство Эдгара Фора решило следовать иезуитскому принципу и пришло к выводу: «чтобы спасти тело – Алжир, имеющий статус французской провинции, – нужно пожертвовать конечностями – Тунисом и Марокко, находившимися под протекторатом», и в соответствии с этим репатриировало султана и быстро договорилось о предоставлении независимости, объявленной в марте 1956 года. Франкистская Испания оказалась полностью выведена из игры.

Как и следовало ожидать, все деколонизационное давление – как внутреннее, так и внешнее, исходившее от Лиги арабских государств, – вскоре перенеслось в испанскую зону. Воспринятое военным африканизмом как неотъемлемая часть его сущности, оно вызвало череду громогласных заявлений вроде «Мы никогда не уйдем, несмотря ни на что», тревожно перекликавшихся со словами элит эпохи Реставрации накануне катастрофы 1898 года. Однако довольно быстро восторжествовал принцип реальности. Франко, осознавая внутреннюю политическую цену, которую страна платила за массовые отправки войск в протекторат, отказался от этой битвы, по-фарисейски устранил Гарсию Вальиньо и согласился на переговоры с Мухаммедом V. 7 апреля 1956 года была согласована совместная декларация, которая объявляла, что «режим, установленный в Марокко в 1912 году, не соответствует нынешней реальности», поэтому «испанское правительство признает независимость Марокко»[713].

Если у наиболее проницательных представителей режима еще оставались сомнения в правильности этого решения, то уже через несколько месяцев они окончательно подтвердились. Поспешность в достижении соглашения с династией Алауитов привела к неясности в определении двусторонних границ, и марокканские нерегулярные силы при молчаливой поддержке своей новой национальной армии и партии «Истикляль» начали атаки на испанские войска в анклаве Ифни. Хотя официально этого никогда не признавали, ситуация с конца ноября 1957 года была открытой войной. За шесть месяцев продолжительности конфликта – одной из этих «тихих войн», как назвал ее Хайме Мартин в графической новелле о военной службе своего отца в Сиди-Ифни, – наглядно проявились серьезные проблемы вооруженных сил Испании, полностью лишенных координации между собой, в значительной степени из-за персоналистских амбиций и раздробленности по различным департаментам с локальными политическими целями. Также проявились пределы союза с Соединенными Штатами, очень заинтересованными в поддержании хороших отношений с Королевством Марокко, которые максимально ограничили использование военной техники, поставленной в рамках оборонительных соглашений. Лишь военное сотрудничество с Францией, продиктованное собственными интересами последней в Алжире, позволило изменить ход противостояния[714].

В очередной раз, как и в начале XX века, судьба испанского оружия в Африке зависела почти исключительно от позиции Франции – факт, который лишь подтверждал неспособность диктатуры проводить внешнюю политику, основанную на собственной повестке, даже на региональном уровне. После более двухсот погибших и в условиях почти полного информационного затишья Синтрское соглашение, подписанное в апреле 1958 года, положило конец последней из войн Испании. Она сохраняла контроль над своей «последней колониальной авантюрой», как называли Ифни, но в обмен на уступку Кабо-Жуби Марокко[715].

Диктатура вновь начала чередовать реальность с официальным желаемым. Так, Министерство иностранных дел предупреждало, что процесс деколонизации неизбежен, и противодействие ему может привести к новой волне маргинализации страны, а также помешать благоприятному решению вопроса Гибралтара, который уже стал одним из приоритетов министра Фернандо М. Кастиэльи. Несмотря на это, министерство Карреро Бланко продолжало политику «провинциализации» – по образцу того, что пыталась делать Франция в Алжире и Португалия Салазара в Анголе, Мозамбике и Гвинее-Бисау, – которая заключалась в представлении колоний как неотъемлемой части национальной территории, что Испания и попыталась продемонстрировать, сменив в августе 1956 года название «Главное управление Марокко и колоний» на «Главное управление африканских территорий и провинций»[716].

В результате, когда больше нельзя было тянуть с ответом Генеральному Секретарю ООН, Лекерике было приказано сообщить, что Испания не управляет колониальными владениями, и в то же время поддержать позиции Франции и Португалии при голосованиях на Генеральной Ассамблее. Сам Франко, высоко ценивший испано-португальскую связь, фактически благословлял такую позицию в своих выступлениях, например в речи перед кортесами, произнесенной по случаю двадцатипятилетия его прихода к власти, в которой он называл колонизацию

«цивилизационной миссией, одной из самых благородных задач […] обязанностью народов с более высоким уровнем культуры и достаточными средствами… Независимость должна быть зрелым плодом, который падает сам, без насилия и потрясений, когда приходит время зрелости… И это говорит нация, которая дала жизнь двадцати другим нациям, однажды отделившимся от национального древа… Наша позиция ясна. Мы разделяем процесс естественного взросления […] от искусственных потрясений, созданных извне и поддерживаемых коммунизмом»[717].

Однако на практике, пусть даже с вывернутой рукой, под угрозами и с затягиванием до последнего, франкистская диктатура в конце уступала и никогда не была готова доводить ситуацию до новой войны. В этом вновь ключевую роль сыграли некоторые представители правящих кругов, которые принимали соответствующие решения по собственной инициативе, порой даже вопреки указаниям самого Совета министров. Так, был случай, когда Хосе Феликс де Лекерика, поддерживая прямой контакт с Кастиэльей, в нескольких случаях переступал через инструкции правительства, выигрывая время и политический кредит, скрытно передавая информацию Генеральному секретариату ООН – все это, конечно же, «на благо Испании и каудильо»[718].

Таким образом, в 1960 году Испания наконец согласилась участвовать в Комиссии ООН по информации о неавтономных территориях. В 1962 году министерство Карреро Бланко приняло курс на признание самоуправления, в 1963 году был вынесен на референдум автономный режим для Гвинеи, который вступил в силу в следующем году и стал прелюдией к ее независимости в октябре 1968 года – уже через несколько месяцев в стране установилась диктатура Франсиско Масияса Нгуемы, – в то время как в июне 1969 года завершилась так называемая передача Ифни Королевству Марокко. Как мы увидим позже, хотя и в совершенно ином контексте, стремление избежать военной эскалации и внутренней дестабилизации также легло в основу позорного ухода из Западной Сахары в ноябре 1975 года[719].

Попытка Испании играть роль региональной державы в Средиземноморье свелась к политике умиротворения, «болезненным щипкам» и уже привычным жестам самоутверждения. Только в свете этой двойной логики можно понять такие решения, как открытие в Мадриде почти одновременно одного из первых зарубежных представительств Алжирского фронта национального освобождения (ФНО), и также прием его злейших врагов – генерала Рауля Салана и других высокопоставленных французских военных, основателей Организации секретной армии (OAS). Эпизод все еще мало изученный: именно из испанской столицы благодаря бесценной помощи нашего старого знакомого Рамона Серрано Суньера вылетел самолет, доставивший Салана в Алжир для попытки государственного переворота в апреле 1961 года. Несомненно, это стало красивым способом вернуть Франции должок за политику предоставления убежища республиканским изгнанникам, а также продемонстрировать, что Испания все еще обладает сильными инструментами для переговоров с ней. В том же смысле, хотя и в этот раз в отношении Бельгии, можно интерпретировать приветствие Мадридом Моиза Чомбе – недолговечного президента такого же мимолетного Государства Катанга и ключевого участника печально известного убийства Патриса Лумумбы в рамках