Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец Страница 10

Прощались тепло. Репины просили заезжать попросту, без затей. Пожимая руку, старший брат вдруг сказал негромко:

– А давайте-ка, Виктор Петрович, я к вам своего человечка приставлю, пока вы здесь, в городе.

– Что за человечек? – спросил я с удивлением.

– Человечек хороший, надёжный, зовут Прошка. Ну, как Прошка… Весит шесть пудов, а бьёт на все десять.

– Помилуйте, да зачем?

– За надом! Вы думаете, Гришка Серебров забудет, как вы его перед публикой опозорили? Над ним сейчас весь город хихикает! А ну как захочет сквитаться?

Я хмыкнул.

– Ну, пусть на дуэль вызовет.

– Дуэль… Да он такого слова не знает! А послать пару-тройку своих оглоедов поздоровее, чтобы вам бока в тёмном переулке намяли – это запросто. Уж такой человек. И что вы после этого о Царицыне сочините?

Я с благодарностью отклонил предложение, заверив, что защитить себя вполне могу и сам. Забота Репина-старшего тронула, однако передвигаться по городу в сопровождении шестипудового Прошки не улыбалось. Лишние глаза и уши в моём деле ни к чему.

Покинув особняк Репина, я окунулся в темноту южного вечера, пронизанную мягким теплом и неповторимым ароматом свежей зелени скверов и цветников. Центр Царицына был приятный. Правда, за его освещёнными пределами начинались районы убогих домов и домишек, несчётных оврагов и грязных улочек, бедности и уголовщины. По крайней мере, так мне рассказывали. Да и Остен-Сакен честно говорил, что состояние царицынских окраин оставляет желать много лучшего. На благоустройство и развитие городской территории вечно нет денег.

От Репина до моей гостиницы было недалеко, с версту. Шагая неторопливо, я вспоминал сегодняшний разговор с помощником покойного Данилова поручиком Бабушкиным. Невразумительный вышел разговор, а в чём-то и странный.

Познакомившись у Остен-Сакена с командиром Аварского пехотного полка полковником Буймистровым, проехал я с ним в расположение части. Полк занимал большую огороженную территорию недалеко от центра города, на стыке улиц Воронежской и Нижегородской. Кабинет Данилова с Бабушкиным располагался на втором этаже двухэтажного штабного корпуса. Штабные с интересом и удивлением косились на человека в штатском – меня, то есть, который в сопровождении начальника шёл по служебным коридорам. Выяснилось, что о деятельности прикомандированных к нему офицеров Буймистров почти ничего не знал, но это и понятно – майор и поручик были подотчётны лишь управлению Монкевица. Подробности работы я рассчитывал узнать у Бабушкина.

Уж не знаю, как у них складывалась общая служба, но только внешностью они были полной противоположностью друг другу. Данилов напоминал Печорина, каким его описал в «Герое нашего времени» Лермонтов. Лет тридцати с небольшим, среднего роста, стройный, крепкий, был Андрей черноус и чернобров. Фигура отличалась изяществом, лицо – тонкими аристократическими чертами. От пристального взгляда полуприщуренных карих глаз женщины млели. На свою беду, не устояла и несчастная Юлия Репина…

Что касается Бабушкина, то был он коренаст и приземист, а лицом прост, стрижен коротко. Нос картошкой, скулы широкие, глаза под густыми бровями маленькие и глубоко посаженные. Словом, не Аполлон. Да и бог с ним – в нашем деле внешность чем зауряднее, тем лучше.

Для начала я предъявил Бабушкину свои полномочия. Вообще-то были мы вприглядку знакомы – иногда сталкивались на оперативных совещаниях и в служебных кулуарах. Но формальность есть формальность. Пока Бабушкин изучал письмо Монкевица, я огляделся. Комната как комната – небольшая. Два рабочих стола, стулья, несгораемый шкаф для хранения документов. Телефонный аппарат с длинным шнуром. Для городской квартиры – роскошь, а для служебных надобностей контрразведчика – незаменимый инструмент.

Начались вопросы-ответы о работе Данилова. Какие меры предпринимал для обеспечения безопасности вверенного объекта – артиллерийского завода? Часто ли бывал на стройке? С кем поддерживал отношения? И так далее, и тому подобное. Бабушкин отвечал скупо, глядя в сторону. Похоже, чего-то не договаривал. При внешнем спокойствии чувствовалась в нём внутренняя напряжённость. Ощущение было такое, что говорить он не хочет. Не то чтобы именно со мной, а вообще на эту тему. Через четверть часа невнятной беседы я уже был готов спросить в лоб – в чём причина его сдержанности? Однако не стал – не хотелось с ходу обострять отношения. Да и пора было ехать на вокзал, чтобы встретить Алёшу Афонина.

– Ну, вот что, Павел – извините, отчество запамятовал…

– Просто Павел, господин капитан.

– Просто Виктор Петрович. Напишите мне подробно о работе вашей и Данилова за восемь месяцев пребывания в Царицыне. Отдельно – список осведомителей. Охарактеризуйте каждого. При каких обстоятельствах завербован, что собой представляет, насколько полезен, много ли платите. Отдельно – справка по Данилову. Образ жизни, контакты, увлечения, мера интереса к женщинам и к спиртному. Полагаю, за восемь месяцев вы его должны были неплохо изучить. Излишне говорить, что излагать надо совершенно объективно, как есть… было.

Бабушкин бросил на меня хмурый взгляд.

– Целое служебное расследование, – сказал как бы сам себе с бледной улыбкой.

– Даже не сомневайтесь, – отрезал я, поднимаясь. – И не забудьте приложить ваше мнение по поводу возможных мотивов убийства. На все сочинения даю два дня. Теперь… Текущую деятельность продолжайте, но из расположения полка надолго не отлучайтесь, можете понадобиться. Я остановился в «Столичных номерах», комната четырнадцать. В номере есть телефон, если что-то срочное – звоните. Пока всё…

И вот теперь, припоминая разговор, я вдруг подумал: рассказывая о Данилове, Бабушкин и словом не обмолвился, что тот собирался жениться. Сам не знал? Это вряд ли. Женитьба дело серьёзное, от ближайшего помощника такое вряд ли скроешь. Не хотел говорить? А почему? Опять же непонятно… Посмотрим, что напишет в справке.

3

К югу за рекой Царицей, рассекавшей город надвое и впадавшей в Волгу, располагался нищий квартал, именуемый Кавказом. Бог весть, почему его так назвали. Кавказ считался в Царицыне дном города. Узкие кривые улочки заросли грязью. По ночам из бедных домишек с крохотными подслеповатыми оконцами выходили на промысел лихие люди-«таганы». Чистая публика сюда не совалась вообще, а в поздний час и подавно.

Однако человек, неторопливо шагавший по центральной улице Кавказа (единственной прямой во всём квартале), выглядел вполне прилично. В наступающей темноте светлел солидный серый пиджак, обтягивавший крутые плечи и корпулентное туловище. На ходу человек помахивал небольшим кожаным портфелем. Следом шли два крепких молодца, одетых попроще – по виду охрана.

– Третий день ходим, а толку нет, – сказал один другому. Сплюнул. Споткнулся о какой-то камень и выматерился.

– Велено, вот и ходим, – заметил второй глубокомысленно. – Не