Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова Страница 31

– В древности это называлось софистикой. Ты специально занимаешься словесными ухищрениями, подменяя одно понятие другим в угоду своей доказательной базе. Я думаю, что у тебя просто нет аргументов в защиту своей позиции, да и позиции, собственно, тоже нет, если ты ищешь неизвестно что неизвестно где!

– Брэк! Брэк! Брэк! – замахал руками Мамрик, разнимая словесный спарринг.

И так происходило почти каждый день. Теперь понятно, почему разговоры друзей никогда не кончались да и не могли закончиться в принципе. Но иногда вечер наполнялся другим содержанием. Иногда в гости заходила Алёна. Высокая, стройная, сильная – настоящая Василиса Микулична из русской былины. При появлении Алёны отчаянные спорщики тут же замолкали, а Мамрик нёсся на кухню, вытаскивая из заначки что-нибудь вкусненькое.

Алёна была само умиротворение. Она всех любила, всех жалела, всем помогала. У неё было большое хозяйство: огород, козы, ёж-поласкун, гав-орящая собака и Макс-Молчун. Огород у Алёны был меньше, чем у Мамрика, а урожай она собирала в три раза больше. На каждом крошечном кусочке земли росла своя травка, и каждая травка знала своё место и своё время.

Козы были довольно противными. Они то разбредались по округе, то забредали к Мамрику в огород, но все с ними мирились, потому что всех мирила Алёна. Она приходила извиняться за бестолковых коз и приносила с собой волшебную настойку на всяких необычных травах, плодах и ягодах.

Ёж-поласкун был удивительным существом: он разрешал себя ласкать, правда, только Алёне, а в благодарность шуршал по ночам в траве, поглощая улиток и слизняков.

Гав-орящая собака, говоря честно, была самый обычный кобель-брехун, приблудившийся когда-то невесть откуда. Алёна вылечила его от лишая, и тот проявил удивительную верность, оставшись жить при доме. Толку от него никакого, правда, не было. Но ведь и от некоторых человекообразных толку не больше. Зато он-она гавкал как умел, оповещая всю округу, что место здесь жилое, так что нечего шастать по ночам и создавать людям неудобства.

Но самым удивительным существом в Алёнином хозяйстве был Макс-Молчун. Он был практически совсем дикий. К людям выходил редко, ходил, как и Лохматый, босиком, а шевелюра у него была лохматей, чем у Лохматого. Алёна его очень любила. Мыла и стригла, когда Макса удавалось поймать, кормила козьим молоком и хлебушком, а иногда наливала наливочки. Макс молчал, но было видно, что он доволен. Днём Макс иногда уходил в лес, иногда катался на лошадках или на тракторе по полю, а иногда приносил Алёне денежки – такие хрустящие бумажки, на которые она покупала Максу мыло, а себе – книжки.

Книжки Алёна любила самозабвенно. Устроила им библиотеку в старом сарае и навещала каждую свободную минуту. Иногда казалось, что огород сам растёт, а козы сами доятся, пока Алёна проводила время с книжками. Поэтому-то друзья и не рисковали высказываться при Алёне. Она была очень начитанная и могла поставить в тупик любого, кто хотел показать себя шибко грамотным.

Но в этот вечер Алёна не пришла. Друзья после неожиданного волнения Мамрика из-за санатория сидели на веранде втроём молча, пили чай и смотрели на закат. Закат был тревожным. Сначала багряным, окружённым глухо-серым подобием галактической спирали, а когда солнце село, перелился в цвет старинного золота с намёком на галактический же грабёж. Друзья так залюбовались игрой света, что слезли с веранды. И тут…

– Ой, что это?! – воскликнул Дракон.

Лохматый и Мамрик обернулись на голос. Дракон стоял к ним спиной и протягивал короткую лапу куда-то вверх, в ту сторону, которая с веранды не просматривалась. Там наверху, ровно напротив заката, светилось нечто, словно бы тот же старинный слиток золота отразился в гигантском зеркале, а вокруг него разливалось молочное сияние. Можно было подумать, что запад и восток поменялись местами, но в том-то и дело, что закат отгорал на своём законном месте, а вот то, что происходило на востоке, не поддавалось никакому объяснению.

– Не к добру это. Ох не к добру, – завздыхал Мамрик.

– Подумаешь, всего лишь преломление света. Рефракция с интерференцией, – надменно заявил Лохматый, который в прежней жизни искал Смысл в физике и математике.

– Красота-а-а! – протянул Дракон и захлопал глазами, отпечатывая её видимость в своей памяти.

Необычное явление продержалось ещё минут пятнадцать, а потом как-то рассосалось само собой, тут и свет погас, и день подошёл к концу. Ухватившись за этот самый конец, друзья быстренько допили чай и легли спать.

Ночью поднялся ветер. Он гудел в трубе, рвал шифер на крыше и отчаянно тряс гигантский орех, пытаясь сбросить с него недозревшие плоды. В общем-то, это был даже не ветер, а настоящая буря. Мамрик трясся под тонким одеялом, Дракон пялил глаза в темноту, прислушиваясь к утробному гласу Судьбы, и только Лохматый спал крепким сном уставшего человека. В четыре утра, едва солнце один за другим начало выпускать лучи из-за горы Ветрогона, а Мамрик и Дракон уже крепко спали, он, как обычно, встал, потянулся и поспешил к своей любимой лопате. Но тут что-то его насторожило. Необычная тишина стояла у дома. Не пели утренние птицы, не скворчали кузнечики, не лепетала листва.

– Эй! – тихо позвал Лохматый. Молчание было ему ответом. Но молчание было каким-то странным, напряжённым, что ли, словно рядом стоял кто-то невидимый.

– Эй! – ещё раз позвал Лохматый, озираясь вокруг. И тут воздух качнулся возле него, да так, что Лохматого едва не отбросило.

– Кто тут? – заорал он, ошалев от страха.

«Рефракция с интерференцией», – отозвалось у него в голове.

Это уже было ни на что не похоже! Это было уже из рук вон! Это была наглость безграничная! Чушь беспредельная! Вакханалия и безобразие!

– Ты что орёшь? – равнодушно зевая, протянул Мамрик, выплывая на веранду.

Лохматый глотал воздух и молча тыкал пальцем в пустоту.

– Совсем сбрендил от этого Смысла, – проворчал Мамрик и повернулся было идти варить кофе. Но тут… Мамрик медленно обернулся назад и… заорал. Перед ним медленно раскачивался столб воздуха, да так, что Мамрик это видел! Столб, скорее, напоминал колонну: высокую и объёмную. Столб наклонился к Мамрику, и тот, отпрянув, заорал ещё пуще, переходя на ультразвук.

– Да что у вас здесь такое случилось? – выглянул из дома Дракон. – Орёте как ненорма… – Оставшиеся звуки застряли у него в горле. Он тоже увидел столб. Немая сцена была похлеще, чем в «Ревизоре», и длилась дольше. В театре и занавес бы уже опустился, и зрители разошлись, а друзья продолжали стоять в нелепых позах, словно сами