Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова Страница 12

нас утешает, но маму не холит он.

Мамы сбегают, как стаи богинь

с лестниц. Их взоры, как руки, протянуты.

Кто этот статный высокий блондин?

Кто эта дамочка? Ах как подтянута!..

Мамы в смятенье не спят по ночам.

Мамы ревнуют к стихам и товарищам.

Мамы не верят, что дочка ничья.

Больше ничья уже… Или пока ещё?

И умирают однажды в ночи,

в спешке подумав, в последний раз, может быть:

«Боже, забыла поштопать носки,

боже, да кто же теперь им поможет-то?»

«Я не думаю о тебе…»

А. П.

Я не думаю о тебе,

не думаю.

Я придумываю про тебя,

придумываю.

Я подумываю,

что немного спятила,

если каждый сон —

сон под пятницу.

Всё сбывается в моих снах —

всё сбывается

и на мелочи

не сбивается.

Даже сон предвечерний —

правдашний,

даже друг мой далёкий

рядышком.

Здравствуй, друг мой далёкий.

Здравствуйте.

Поутру будет много

радости

оттого, что примчался

издали

ты меня из неволи

вызволить.

Я иду-свищу,

руки за спину.

В небесах будто кто

разбросал кутью.

И бредёт конвоирчик

заспанный

от меня к тебе

сквозь Якутию…

«Я ушла от Дон Жуана…»

Я ушла от Дон Жуана,

я ушла от Дон Кихота,

объяснила: я жена вам,

но слугой быть неохота.

У меня свои Лауры,

Дульсинеи, перспективы.

Широте моей натуры

ваша скаредность противна —

выбирать меж той и тою,

но не та я и не та я.

Вам – гоняться за мечтою,

я – мечты изобретаю.

Я ушла от Дон Кихота,

я ушла от Дон Жуана…

Долго мучила икота,

долго ныла в сердце рана.

«Незваный гость, явлюсь на торжество…»

Незваный гость, явлюсь на торжество,

где млеет стол в крахмале и фарфоре,

где ждут гостей за этот самый стол,

а вот меня не ждут.

Да что за горе!

Я всё равно явлюсь на торжество!

В дверях оставлю сумки и сомненья,

усядусь за прямоугольный стол,

налью вина,

остановлю мгновенье…

В своей затее яростно смела,

отмечу час, а может, все четыре

среди людей, которым не смогла

стать ближе, чем соседка по квартире.

Уйду, не разрешив, чья в том вина.

И вряд ли кто заметит между делом

в пустом фужере капельку вина

и то, как быстро время пролетело.

«Нет ни обиды, ни тоски…»

Нет ни обиды, ни тоски,

так просто женщина уходит.

На стуле в сумерках находит

сорочку, платье и чулки.

Через минуту всхлипнет дверь,

когда она, поправив стрижку,

сбежит по лестнице вприпрыжку

и тихо спросит: «Что ж теперь?»

Но прочь сомнения! Пинком

дверь настежь! Ничего, что больно.

Зато как безысходно-вольно

поставить точку каблуком!

«Я никуда не уходила…»

Я никуда не уходила,

холодным воздухом дыша,

к ботинкам кожи крокодила

тянулась утлая душа.

Напоминание в конверте —

мной не оплаченный налог

на жизнь от вдоха и до смерти —

лежало скрючившись у ног.

А осень объявила траур,

и чёрно-красный антураж

маячил в кронах и на травах

по праву выхода в тираж

умильных слёз, промильных плачей

вкось перекушенной узды.

Во вдовьем платье от Версаче

я отползала от беды,

но никуда не уходила,

бессильно ноги волоча

у края собственной могилы

под зорким взглядом палача.

«В обмылках рук…»

В обмылках рук

смычков зубные щётки

по струнам скрипок

щёлкают и трут,

как чистят зубы

Дворжаку и Брамсу.

Когда бы не Мацуев-стоматолог,

что ставит пломбы старому роялю,

не ведала б я этой красоты,

гармонией зовущейся.

А так,

в концертном зале,

в вышитой рубахе

я счастлива!

К вопросу о национальной политике

Дед кавказец, дед казах

в православном правиле —

это, братцы, верный знак,

чтобы жить в Израиле.

Греко-волжская родня,

казаки с евреями —

все боролись за меня

по веленью времени.

Я – дитя СССР,

и таких найди ещё!

Мне любой нацмен – хавер,

в Хайфе ли, в Бердичеве.

Поднимаю красный стяг,

говорю себе: ништяк!

Мы, космополиты,

кем только не биты.

Греко-волжскою роднёй,

казаками, ой-ой-ой…

Мало ли уродцев

нас, международцев?

А была б ханты-манси —

и пощады не проси.

Хорошо не рыжая:

вовсе бы не выжила.

Боже мой, за что ж нас так?

И дурак, и не дурак,

кем уже ни был ты,

вечно будешь битым.

Странные стихи

Отрекаюсь от предисловия и послесловия,

ухожу от славословья в густое молчание,

отмываю персолью пятна со скатерти совести,

посыпаю солью снег на дороге отчаяния.

Уезжаю трамваем – утрешним, звонким, заспанным —

по кольцу городского маршрута от плюса к минусу,

улыбаюсь в мир, не смотрю по бокам и за спину.