Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин Страница 67

Незыблемые сокрушает скалы.

Скалы? Зачем осада сокрушает скалы? Почему rock – это обязательно скала? Так будет «поэтичней»? Между тем, rock – это еще и большой камень, из которых сложены стены.

– Да что вы пристали со своими вопросами! Это поэзия, давайте лучше про розочки-цветочки.

Третья строфа. Здесь время убирает свое же украшение в сундук.

– Куда-куда? Вы что, с ума сошли – какой-то сундук в поэтическом стихотворении. Нас не поймут-с!

Вот Маршак и недоумевает: Где, какое для красоты убежище найти?

Какое-какое… Шекспир же ясным языком говорит: сундук!

Далее грубиян Шекспир совсем распоясывается: чья сильная рука ухватит быструю ногу? – очевидно, времени.

Нога в поэтическом стихотворении? Ну, еще нога девы томной туда-сюда, но нога какого-то там времени? А вдруг она грязная? То-то. Шекспиру указано и показано, как надо переводить:

Как, маятник остановив рукою,

Цвет времени от времени спасти?

Учился бы, студент Шекспир, пока Маршак был жив!

P.S. А ведь от этого сонета, адекватно прочитанного, произошли одни из прекраснейших строк Бориса Пастернака.

Эти:

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

И вот эти:

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр.

Что было бы, если б Пастернак судил об этом сонете Шекспира по переводу Маршака?

Сонет 66

Я жить устал. Смерть, подари покой.

Я видеть не хочу обманутую веру,

талант, увенчанный с рожденья нищетой,

ум, отданный на суд посредственности серой,

то, как в почете полное ничтожество живет,

а красоту замалчивают глухо,

и знать поэту затыкает рот,

и делают из девственницы шлюху,

как достается лучшее ослу,

а простоватостью простую правду обзывают,

как пленное добро прислуживает злу,

и как калечит силу власть хромая.

Я бы ушел, мне жизнь такая не нужна,

но здесь моя любовь останется одна.

Наиболее известны переводы этого сонета, сделанные С. Маршаком и Б. Пастернаком. Оба переводчика снижают социальную остроту шекспировского текста.

Они убирают прямые указания на власть: вместо and art made tongue-tied by authority (и власть искусству затыкает рот) у обоих переводчиков безадресное – у Пастернака и вспоминать, что мысли заткнут рот, у Маршака – и вдохновения зажатый рот.

А вместо and captive good attending captain ill (пленное добро прислуживает начальственному злу) опять же безадресное— у Пастернака и доброта прислуживает злу, у Маршака – и праведность на службе у порока.

Из откровенного шекспировского and maiden virtue rudely strumpeted (и девичью честь (то есть девственницу) безжалостно делают проституткой) переводчики также убирают указание на социальное явление. У Маршака остается опять общее и девственность, поруганную грубо, у Пастернака – и вовсе расплывчатое и честь девичья катится ко дну.

Можно было бы объяснить это оглядкой на советскую цензуру. Однако речь-то идет о королевском режиме, которому, согласно марксистской теории, положено давить все живое и угнетать социальные низы. По-видимому, острота и «грубость» Шекспира оказались неподъемными и для Маршака, и для Пастернака.

P.S. Мысль, что песня Высоцкого «Я не люблю» – это вариация на тему 66-го сонета Шекспира, пришла в голову не мне первому, но постараюсь показать это сопоставлением двух текстов. (Смотри также комментарий о Высоцком к 130-му сонету Шекспира).

Начинает Высоцкий с полемики с Шекспиром. У Шекспира первая строка: Я жить устал. Смерть, подари покой (Tired with all these, for restful death I cry). У Высоцкого же первые две:

Я не люблю фатального исхода.

От жизни никогда не устаю.

Но далее оказывается, что не любит Высоцкий то же самое, что и Шекспир.

Шекспир:

And needy nothing trimm’d in jollity

(то, как в почете полное ничтожество живет)

* * *

Высоцкий:

Я не люблю уверенности сытой

* * *

Шекспир:

And gilded honour shamefully misplaced

(и золотая честь становится позорно неуместной)

* * *

Высоцкий:

Досадно мне, что слово «честь» забыто

* * *

Шекспир:

And captive good attending captain ill

(и пленное добро прислуживает начальственному злу)

* * *

Высоцкий:

Я не люблю насилье и бессилье

Сонет 73

Во мне увидишь это время года:

стоят в руинах желтые леса,

на галереях хоровых под сводом,

еще приятны птичьи голоса.

Увидишь, что, как сумерки заката,

мерцая, погасаю пред тобой,

и ночь меня вбирает без возврата —

вторая смерть, что всем дает покой.

Я, как костер на юности золе,

которому гореть осталось мало,

и жизнь моя развеется во мгле,

тем выжжена, что прежде вдохновляло.

Увидишь – так люби сильней тогда,

как то, с чем расстаешься навсегда.

В очередной раз переводчики заменяют все оригинальное у Шекспира на «общепоэтическое». В известных мне переводах что-то похожее на шекспировскую «архитектурную» метафору bare ruined choirs, where late the sweet birds sang (пусты разрушенные хоры, где еще недавно сладко пели птицы) воспроизвел лишь Финкель: по сучьям – разоренным хорам, где лишь вчера стоял немолчный гам. Хотя с хоров обычно доносится именно что сладкое пение, а не немолчный гам. Фрадкин же «подарил» Шекспиру умчались звоны свода, как будто колокола висят внутри храма.

Вместо четкой шекспировской метафоры ночь – вторая смерть лишь Финкель воспроизводит более-менее адекватное: ночь его уносит на закланье – суровой смерти пасмурный двойник. (Надо бы двойница). Хотя закланье – чистая отсебятина. У Шекспира, напротив, смерть seals up all in rest (всех укутывает покоем).

Из шекспировского fire that on the ashes of his youth doth lie (костра на пепле (золе) юности) у всех, кроме Фрадкина, вылетает слово юность и вместо оригинальной метафоры остается банальное: у Чайковского – огонь, который гаснет в пепле прошлых дней, у Маршака – ровно то же, у Финкеля – пепел охладелый, чуть видный след угасшего огня.

У Фрадкина же, несмотря на то, что жизнь… сожжена дотла, кровеносная система уцелела: в твоей крови все пламенней прощальный жар любви.

Сонет 90

Возненавидишь? Так давай сейчас,

когда мои труды распяты