Стоики и другие пьесы - Дмитрий Алексеевич Данилов Страница 62

Фильм такой был «Успех». Не помнишь, с Леонидом Филатовым? Он приезжает в провинциальный театр ставить «Чайку», а там – да, свои порядки и звезды.

Знаешь, я про него слышал. Вот да. Такое мне было бы прямо очень-очень тяжело.

А результатом ты доволен?

Я доволен. Мне кажется, получился хороший спектакль. Его недавно сняли с репертуара, но он игрался в течение трех лет. На него очень плохо ходили… Почему? Может быть, потому что спектакль плохой. Вполне допускаю [смеется].

То есть ты как будто бы изнутри процесса не можешь оценить?

Конечно, это мое детище. Ну, может быть, играет роль то, что он шел во втором помещении Дока. Называется DOC industrial. Это на Авиамоторной в промзоне. Туда люди ходят не очень охотно. Хотя место удобное, и я там очень люблю бывать. В общем, три года спектакль был в репертуаре. Ну, я считаю, три года – это хорошо.

Есть желание как-нибудь повторить режиссерский опыт?

Если мне предложат, я это рассмотрю. Но не рвусь – это все-таки работа для лидеров, для экстравертов. Хотя мы знаем и режиссеров-интровертов, которые добиваются успеха.

Допустим, предложат выбрать: приходите к нам режиссером, ставьте любую из своих семи пьес. Что бы ты взял? Да и люди готовы: артисты, цеха – все ждут.

У меня две пьесы, как про них говорят, «самоигральные» – это «Человек из Подольска» и «Сережа очень тупой». Ну, может, «Человека из Подольска» и поставил бы. Иногда все-таки хочется самому взяться, потому что мне приходилось сталкиваться с режиссерским непониманием. А иногда, если честно, с режиссерской грубостью, с ограниченностью даже. Не понимают простейших вещей.

Глобально из твоих пьес какую обошли вниманием, а тебе бы хотелось, чтобы ее ставили чаще?

Мне бы хотелось, чтобы чаще ставили мою пьесу «Путь к сердцу». Ее мало ставили, а у нее интересная судьба. Она написана по заказу Красноярской филармонии как оперное либретто. И один раз была исполнена на фестивале как опера. То есть прямо пропел человек. Да, пел солист Большого театра.

А с музыкой у тебя какие отношения?

С музыкой у меня, ну как… Я закончил музыкальную школу. Десять лет учился. С пяти до пятнадцати лет по классу скрипки. У меня была причем лучшая скрипка в школе. У мамы была приятельница, и у нее умер муж. Он какое-то имел отношение к музыке. И от него осталась немецкая скрипка XIX века. То есть такая нефабричная, намоленная. И мамина подруга мне скрипку отдала с условием: пока ты музыкой занимаешься, пусть она будет у тебя. Если бросишь, то просто отдай обратно.

И я, конечно, эту скрипку взял. И понял чудовищную разницу. Что это звучание – настоящее. Когда ее в школу принес, моя преподавательница сразу сказала: «Ну, это инструмент! Тебе повезло». Учился я хорошо, твердый хорошист с заходом на пятерку в старшем классе. Преподаватели советовали идти в Гнесинку, потом в консерваторию: «Закончишь, будешь хорошим оркестрантом, будешь ездить по гастролям, хорошо зарабатывать, все у тебя будет». А мне подростковых мозгов хватило, к счастью, чтобы на эту удочку не попасться. Я как представил, что начну третьей скрипкой, закончу первой. А первая скрипка – это не солист, это рабочая лошадка, у которой партии посложнее. И понял, что всю жизнь так не хочу.

Подожди, а если бы солистом?

Таланта не хватало у меня на солиста.

Это нельзя доразвить? То есть сразу видно: есть Моцарт и есть не Моцарт?

Это становится понятно в процессе обучения. Не прямо сразу.

Это тебе кто-то сказал или ты сам?

Сам… Так, прямо ребенку не говорят, конечно. Но все же понятно. Там звезды были. У нас, например, каждый год был так называемый отчетный концерт школы. Школа № 1 в Москве. Недалеко здесь, на Старой Басманной. И концерты мы давали, ни много ни мало, в Большом зале Московской консерватории. Да. Я играл на сцене Большого зала консерватории. Но играл в составе ансамбля и оркестра, а сольно играли другие. То есть я понял, что я не звезда, а хорошист, хорошая рабочая сила.

Но я не очень расстроился. Знаешь, уже тогда поймал себя на том, что не хочу жизнь посвятить тому, чтобы исполнять чужие произведения. Даже роль солиста меня не сильно манила. Кто он такой? Он не автор. Он играет чужие произведения. В лучшем случае он их очень круто интерпретирует. А написал кто-то другой: какой-нибудь глухой Бетховен или легкомысленный Моцарт. Вот они крутые.

«Какой-нибудь глухой Бетховен» – это прекрасно.

Но я понимал, что композитор из меня точно не получится, потому что с сольфеджио у меня была просто беда. Если бы не абсолютный слух, у меня всегда была бы двойка. В нотах я ничего не соображал. Но диктанты писал как автомат – всегда на пятерку. Но уже тогда я понял, что круче всех автор, а не тот, кто со смычком на сцене. Быть автором – это круто. И это я еще ни одного рассказа не написал. О писательстве и не думал, но для меня быть исполнителем – это второй сорт. Причем в старших классах мне, как ни странно, все больше и больше нравилось учиться в музыкалке. У нас был полноценный симфонический оркестр с дирижером. Я увидел, как живет оркестр, как дирижер работает. Когда ты зритель, ты не очень понимаешь, в чем его функция. Он руками машет, а они по нотам играют. Казалось бы, если он махать не будет, они все равно играть продолжат. Сыграют. Нет, не сыграют. Я почувствовал, как дирижер делает акценты, как он организует, задает тон: либо это грубо и напористо, либо это тонко и сложно.

При этом ты еще учился в обычной школе?

У меня обычная школа очень хорошая была. Я закончил французскую спецшколу. Тоже, кстати, здесь рядом, это все мои родные места. Я жил недалеко от Курского вокзала.

Не скучаешь по центру, по жизни в центре?

Окраину я тоже полюбил. Ну, конечно, хотелось бы в центре жить. Просто я вырос в центре, но в ужасной коммуналке. Это страшно вспоминать. Мне, конечно, важнее жить в хороших условиях, чем в центре. В этом плане, кстати, я заметил, москвичи коренные, они гораздо с меньшим фанатизмом относятся к жизни в центре. Часто вижу, как люди, которые в Москву приехали из других городов во взрослом возрасте, готовы тратить три четверти своего дохода на съем квартиры, скажем,