Пьесы болгарских писателей - Орлин Василев Страница 34

Совершенно белые. Постояли немного и спустились на пол. Они прижались друг к другу, пошумели крыльями… У них было что-то свое, что-то такое, что для них было важнее и серьезнее происходившего внизу, — а там были люди, и им грозила смерть… И мне показалось таким нелепым, таким чудовищным то, что через минуту птиц спугнули выстрелы и они от страха забились между балками…

Е л е н а. Будет ли конец этому? Сможет ли кто-нибудь остановить все это?

А н н а. Насилие продолжается до тех пор, пока у него есть сочувствующие.

Е л е н а. Неужели есть такие люди?

А н н а. Каждый, кто равнодушно проходит мимо. Каждый, кто пасует перед насилием, — его соучастник.

Е л е н а. Не очень ли это жестоко с вашей стороны?

А н н а. Почему с моей, — истина о жестокости всегда жестока.

Е л е н а. Но куда бы мы пришли с вашей непримиримостью? Ведь человеку нужно жить, нужно мечтать, любить, не так ли? Вот вы, неужели никогда не влюблялись?

А н н а. Смешно думать, что мы, коммунисты, целуемся с «Капиталом»… Правда лишь то, что мы строже относимся к нашим чувствам. А что касается меня… Я много думала о любви, но, признаюсь, ничего еще не придумала…

Е л е н а. Знаете ли, Анна, от вас исходит такая теплота, нежность, очарование, что это могло бы родить у некоторых людей известные иллюзии. Я бы даже сказала — опасные иллюзии.

А н н а. Я знаю, о ком вы думаете. Об Андрее. И если бы это случилось между нами… Это действительно опасные иллюзии.

Е л е н а. Я далека от желания делать какие бы то ни было намеки, Аннушка. Я только боюсь. Я никогда не думала, что человека может пугать так много вещей.

А н н а. И я боюсь, госпожа Елена. Иногда кажется, что все вокруг может быть совсем иным… Но вы можете быть спокойны. Абсолютно спокойны.

Е л е н а. Я не простила бы себе, если бы этот разговор вы восприняли как упрек себе.

А н н а. И я не простила бы себе.

Е л е н а  выходит.

Я не простила бы себе и никому из нас, если бы после победы мы забыли, как строги были к себе, как лишали себя всего, что так дорого в юности, от чего мы отказывались, чтобы сохранить чистой и твердой любовь к нашему делу. Я не простила бы, если бы дорога, с такой мукой проложенная к сердцу народа, была бы забыта…

Входит  А н д р е й.

А н д р е й. Что случилось с мамой?

А н н а. А в чем дело?

А н д р е й. Она вошла, взяла свою сумку, сказала мне, что я не гожусь даже в больничные сторожа, и вышла. Я действительно не дал тебе порошки, которые она назначила, но я не дал их тебе не потому, что забыл, а потому, что знал, что они горькие. Горькие пилюли — это основная специальность моей матери.

А н н а. Твоя мать очень добрый человек, Андрей.

А н д р е й. Со стороны всегда так кажется. Мои уши великолепно знают, какой она добрый человек.

Пауза.

Какой длинный сегодня день!

А н н а. А может быть — короткий…

Андрей берет что-то с буфета.

Что это?

А н д р е й. Господин Заю Баев[1]. Самый терпеливый и самый добрый участник игры в молчанку. Имеет лишь две слабости — обожает коньяк и мечтает о Новой Зеландии. Несчастный, он убежден, что Новая Зеландия — это производное от «новое зелье»…

А н н а (прикрывает игрушку краем своей кофты). Заю Баев, давай-ка попробуем объяснить Андрею, что виноват во всем не ты, а Новая Зеландия, а?

А н д р е й. Виновата во всем, видно, пустая бутылка. (Достает сигарету.) Кажется мне, что сегодня вечером один только господин Заю Баев счастлив.

А н н а. Но он, во всяком случае, молчит об этом.

А н д р е й. Да, ему не нужно говорить, чтобы скрыть свои мысли.

А н н а. Как это? Разве это так необходимо? Я вот всегда говорю, что думаю.

А н д р е й. Всегда ли?

А н н а. Я хочу сказать, что всегда стараюсь — изо всех сил стараюсь — говорить то, что думаю.

А н д р е й. И часто это тебе удается?

А н н а. Нет. Иногда это бывает очень трудно. Слушай, Андрей, я скажу тебе кое-что, но сначала обещай мне — ни слова… обещай мне, что никому не скажешь…

А н д р е й. Обещаю.

А н н а. Сегодня рано утром я прокралась в спальню твоей мамы и чуть отодвинула занавеску на окне так, на один глазок. Как забавно было, Андрей! Сначала проехала телега; лошадка такая усталая, задумчивая, а возница в меховой шапке, краснощекий, наверняка любитель выпить. Потом проследовал важный старикан в крахмальном воротничке и с палкой. Трик-трак… В его двор, наверно, даже воробушки не смеют сунуться. А чуть попозже, как раз под окном, остановились парень и девушка. Оба они были страшно серьезные. Она в синем берете, он в каком-то безумно ярком пуловере. Я видела, как они жестикулируют, как движутся их губы, видела их улыбки, и вдруг мне показалось, что все это происходит не в действительности. Немой фильм — не хватало только титров…

А н д р е й. Среди титров всегда есть один, который на всех языках означает — конец.

А н н а. Да.

А н д р е й. Бедные влюбленные! Я не знаю, что говорят в таких случаях, но, может быть, он говорил так: «Видишь, какое нежное и синее утро сегодня? Оно не будет таким, когда ты уйдешь. А ты ведь уйдешь…»

А н н а. Вряд ли это были те слова — тот парень не мог говорить так. Ну, а так как я тоже не знаю, что говорят влюбленные, расскажи мне лучше о себе, Андрей. Как раз сегодня утром я подумала, что почти ничего о тебе не знаю.

А н д р е й. Что же тебе рассказать? У меня никогда не было особого интереса к собственной биографии. Если б это зависело от меня, она началась бы так: однажды осенним вечером на улице одного неизвестного города встретились девушка и юноша. Она выглядела необыкновенно живой и чистой среди серых силуэтов домов, грязной улицы и дождя. А он знал, что никогда не забудет ее…

А н н а. Андрей, давай не говорить об этом.

А н д р е й. Тебе это неприятно?

А н н а. Нет, не то. Почему мне должно быть неприятно? Только ты, наверно, с кем-то спутал меня. А я этого не люблю. Правда, не люблю.

А н д р е й. Анна…

А н н а. Не говори. Не хочу, чтобы ты говорил. Мы не имеем права на эти слова. Не ты — я не имею права.

А н д р е й. Анна…

А н н а. Не надо мне ничего говорить, Андрей. Слышишь? Я приказываю. Я прошу тебя.

Андрей берет руку Анны и целует ее. В дверях появляется  В а н д а, она резко отшатывается назад в темноту.

А н н а  вырывает руку и быстро, почти бегом, выходит из комнаты. Входит  В а н д а, кладет руки на плечи