Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов Страница 91

что суд велся с нарушением принятого процессуального права, в частности судьи не вызывали свидетелей. Но все эти странности легко объяснимы, так как, помимо дела в суде, сохранилось дело Радищева, которое велось в Тайной экспедиции, а также переписка по этому поводу высших должностных лиц империи. Суть в том, что судебное расследование, в сущности, было ненужным — еще до начала суда большинство важных эпизодов дела выяснил политический сыск. Суд старательно обходил именно те эпизоды, которые были полностью расследованы в ведомстве Шешковского и которые вполне уличали Радищева в распространении книги. Думаю, что какие-то указания о том, что спрашивать, а о чем молчать, судьи получили заранее. Если бы мы не знали материалов политического сыска, то у нас вызвал бы много вопросов и сам приговор, отличавшийся недоговоренностью и юридической неточностью состава преступления Радищева, которого судили за распространение анонимной книги. Неоднократно исправленный приговор был утвержден Сенатом, потом Советом при высочайшем дворе. Радищев был приговорен к смертной казни, замененной императрицей ссылкой «в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание»[1118].

Из приведенных выше материалов о вынесении приговора государственному преступнику становится ясно, что подлинным приговором являлась резолюция государя. Характерной чертой политических процессов того времени было вынесение приговоров (даже смертных) некоторым участникам процесса еще до окончания следствия. Особенно интересен в этом смысле процесс по делу царевича Алексея, который распался в 1718 году на три основных розыска: Кикинский розыск, розыск царевича и Суздальский розыск. Смертные приговоры по Кикинскому и Суздальскому розыскам были вынесены еще в феврале 1718 года, а по делу царевича — в конце июня, причем очевидно, что казни февраля 1718 года уничтожали многих свидетелей по делу царевича. Позже, в 1736 году, приговор по делу Столетова сам преступник узнал 12 июля, когда наказанный по этому же делу камер-фурьер Сухачев был, наверное, уже в Сибири — приговор ему зачитали 28 февраля[1119]. Поспешные приговоры, вынесенные до окончания всего расследования, приводили и к тому, что уже наказанных и сосланных преступников нередко вновь привозили из тюрем и Сибири на доследование по старому делу, заново судили и даже казнили[1120].

Теперь рассмотрим правовой аспект вынесения приговора политическому преступнику. Во-первых, для права того времени характерно применение нескольких наказаний за одно преступление: позорящих (шельмование, клеймение), калечащих (вырывание ноздрей, отсечение членов), болевых (кнут, батоги), а также разные виды лишения свободы, ссылки и конфискации имущества. Закон допускал и такую комбинацию: шельмовав (опозорив) преступника, запятнав его клеймом (или вырвав ноздри), палач, наконец, отрубал ему голову.

Во-вторых, примечательна нечеткость в определении тяжести вины конкретного преступника и соответствующего ей наказания. Законодатель полностью полагался на судью, который выносил приговор «по силе дела», то есть с учетом совокупности всех обстоятельств дела, и ему разрешалось «учинить по рассмотрению своему правому»[1121]. Несомненно, на приговоры в политических процессах весьма сильно влияли нормы общеуголовного процессуального права. Однако политический процесс, как уже не раз отмечалось выше, не столько следовал принятым юридическим нормам, сколько подчинялся воле самодержца. Соответственно этому сам государь, а чаще — выполнявший судебно-сыскное поручение чиновник, мог без всяких ссылок на законы составить приговор и решить судьбу политического преступника: «По Уложенью… надлежало было ему учинить смертную казнь, отсечь голову, а по мнению генерала-майора Ушакова смертной казни ему, Корноухову, не чинить… а вместо смертной казни быть ему тамо [в земляной тюрьме] неисходно». Так, мнение генерала, которое ничем не обосновывалось, становилось приговором и отменяло норму Уложения[1122].

Без всякой ссылки на законы государь мог вынести приговор, а потом его отменить и назначить новый. 23 января 1724 года Петр «изволил читать экстракты по новгороцкому делу, по вологоцкому и указал… те дела решать по Уложенью». И в тот же день без всякого объяснения изменил приговор: «Его величество, будучи там же, указал по имянному своему указу бывшаго фискала Санина, хотя приговором и определено отсечь ему голову и оное утверждено собственною его величества рукою тако: „Учинить по сему“, однако же ево, Санина, колесовать». Когда дело дошло до казни, то царь на Троицкой площади вдруг распорядился отменить четвертование Санина и отослал его снова в крепость[1123].

В конечном счете у самодержца XVIII века оставалось никем не ограниченное право предков налагать опалы, наказывать и миловать по собственной воле. Очень ярко это право видно во многих приговорах преступникам. В 1732 году императрица Анна Ивановна указала фаворита цесаревны Елизаветы Петровны Алексея Шубина сослать в Сибирь, «в самый отдаленный от Тобольска городской острог, в котором таких арестантов не имеется и велеть там содержать его в самом крепком смотрении, дабы посторонние никто известиться о том не могли». Что же инкриминировано прапорщику Шубину, проведшему в Сибири почти десять лет? В приговоре без ссылок на законы сказано предельно кратко: «Алексея Шубина за всякия лести его указали мы послать в Сибирь»[1124]. Интересен и указ 1758 года Елизаветы по делу А. П. Бестужева-Рюмина. Чувствуя приближение опалы, канцлер умело замел следы затеянного им заговора, уничтожил все бумаги. Все обвинения против него повисли в воздухе. Но судьба его была решена уже в самом начале расследования. 27 февраля 1758 года был опубликован манифест о винах канцлера, в котором было сказано прямо, без особых ухищрений в том смысле, что уже если вольная в своих решениях самодержица наказывает бывшего канцлера, есть несомненное свидетельство его вины, да к тому же Бестужев давно на подозрении и раздражал императрицу своим поведением («И подлинно столь основательные причины мы имели уже с давняго времени ему недоверять, паче же поведением его крайне раздраженными быть всегда»). Между тем следствие велось еще полтора месяца, и все без толку — Бестужев защищался прекрасно, а улик против него не было. Наконец, 17 апреля 1758 года государыня с раздражением потребовала «как наискорее иметь сентенцию». Следователи-судьи тотчас ее и представили, написав, что, во-первых, преступления Бестужева «так ясны и доказательны», и, во-вторых, «дабы не утруждать ваше и. в. пространным чтением мерзостных и гнусных непорочной вашего величества душе дел», Бестужев по «всенародным правам генерально и здешними законами» достоин смертной казни[1125].

Из дела сыска мы часто узнаем только, что многие важные государственные преступники наказаны «за их вины», «за важные вины», «за некоторые важные вины», «за его немаловажные вины», «явился в важных винах». И это все, что мы знаем из приговоров об их преступлении. Так, в приговоре от 7 ноября 1737 года о наказании художников братьев Ивана и Романа Никитиных сказано: «За вины их, Иван, по учинении наказания плетьми, а Роман з женою ево, сосланы в Сибирь, на житье вечно»[1126]. Капрал Фридрих Пленисер, рейтар Андрей Фурман были наказаны в 1735 году «за некоторую непристойную в словах продерзость», а капитан Мазовский — «за происшедшие от него важные продерзостные слова», о которых мы так и не узнаем[1127].

И все же, «глухота» многих приговоров не снимает научной проблемы классификации тогдашних государственных преступлений и поиска соответствия им в шкале распространенных тогда наказаний. Речь идет о том, чтобы попытаться понять, почему за одни «непристойные слова» людей отпускают из сыска с выговором и предупреждением, а за другие подвергают пыткам и мучительной казни? Чем определяется «цена» этих слов и соответствующие им наказания?

Политический сыск выработал следующую практику. Просто бранное, «продерзостное» слово, не имевшее «важности», да еще сказанное «с пьяну», «с проста», обычно наказывали битьем кнута, но чаще — сечением батогами или плетью[1128]. Если же «непристойные слова» относили ко второй группе, если в них усматривалась «злодейственность», «важность», умысел, особая злоба, да еще с элементом угрозы в адрес государя, то тяжесть наказания возрастала: кнут, ссылка на