На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик Страница 85

— Вот, пожалуйста, сэр. Если вы хотите, чтобы они умерли, пусть умирают прямо здесь, перед вашей палаткой.

Док Брайан осторожно опустил носилки перед майором Бенелли, который в этот раз не произнес ни слова. Столкнувшись с небольшим бунтом и все больше осознавая, что потомки будут осуждать офицеров морской пехоты, которые сидели сложа руки, пока дети умирали от огнестрельных ранений, нанесенных морскими пехотинцами, он проскользнул в палатку, чтобы разбудить полковника.

Феррандо приказал немедленно эвакуировать ребят в полевой госпиталь 1-й полковой тактической группы, где их будут лечить в отделении шоковой травматологии. Док Брайан поехал с ними, чтобы обеспечить непрерывность лечения до тех пор, пока их не передадут хирургам. Я вернулся в взвод, пытаясь придумать, что можно было бы сказать своим людям.

*****

Вместе с ганни Уинном мы провели день за чисткой своего оружия. Я сидел на солнце рядом с «Хамви» и впервые за два дня снял ботинки. Мои ноги были белыми и сморщенными, пахли они чем-то средним между сыром и придорожной мертвечиной. Я разложил грязную тряпку на коленях и разобрал свою М-16. Сначала я протер ствольную коробку маслом и отложил ее в сторону, затем снял пластиковые защитные накладки на цевье и вычистил ствол тряпкой. Я проткнул патронник ватной палочкой; она вышла черной от нагара. Вытряхнув из каждого магазина боеприпасы, я вытер пыль и песок с каждого патрона, а затем извлек и почистил пружины магазина. Штаб-сержант Марин научил меня, что большинство неисправностей оружия связано с проблемами с магазинами. Собрав винтовку, я вытащил из кобуры свой пистолет «Беретта» и разрядил его. Отведя затвор назад, я разобрал его и разложил детали на коленях, поочередно очищая их, переворачивая в руках и наблюдая, как от матовой синей стали отражается солнечный свет. Это было успокаивающим занятием; оно давало мне время подумать, не выглядя при этом мечтателем.

Когда доктор Брайан вернулся, я созвал морских пехотинцев. Взводы — это семьи. Даже в худших взводах морские пехотинцы любят друг друга, а в лучших они все похожи друг на друга. Наш был один из лучших, и я не мог смотреть, как он разрушается. Конфликты и разногласия нужно выносить на обсуждение, иначе они будут гноиться, закипать под поверхностью и разъедать отношения, на которых строится наша боевая эффективность. Мы должны были поговорить о том, что произошло. Я должен был быть психиатром, тренером и отцом, и никто не должен был усомниться, что я кто-то иной, чем командир взвода.

— Ребята, сегодня был ужасный, совершенно безумный день. Но мы не можем контролировать задачи, которые нам ставят. Мы можем управлять лишь тем, как мы их выполняем, — произнес я, пояснив, что батальон имеет обязательства перед генералом Мэттисом, обязательства предоставить ему варианты, а не оправдания. Мы были в состоянии войны, и тут действовали другие правила. Не было возможности устранить все риски, ни для нас самих, ни для окружающих.

— Сегодня утром я подвел вас, оставив в силе решение о «объявлении враждебности». Моя ошибка поставила вас в невозможное положение.

Как бы трагично это ни было, стрельба по двум мальчикам полностью соответствовала правилам ведения боевых действий, которые были нам отданы. Командование не проводило расследование произошедшего. В узком смысле такие разбирательства проводятся для того, чтобы определить виновных, но они также служат для распространения извлеченных уроков. Я попытался извлечь эти уроки для взвода.

— Во-первых, сегодня утром мы совершили ошибку, — продолжал я. Не вдаваясь в технические детали, мы были морскими пехотинцами США, а морские пехотинцы — это профессиональные воины, сражающиеся за величайшую демократию в мире. Мы не стреляем в детей; но когда такое происходит, мы признаем трагедию и извлекаем из нее уроки. К сожалению, я думал, что это был не последний раз, когда нам приходилось принимать такие решения.

— Во-вторых, я хочу, чтобы вы отделили сегодняшний день от всего остального. — Я сказал ребятам, чтобы они запрятали этот опыт в глубине своего сознания, подальше от своих жен, подруг и собак, поскольку он не поможет им выжить завтра. Мне нужно было, чтобы каждый из них сделал из этого выводы и отложил их в сторону.

— В-третьих, никаких догадок и домысливаний задним числом. — Мы постоянно принимали быстрые решения. Иногда мы были правы, а иногда ошибались, но нам нельзя было колебаться завтра из-за сегодняшней ошибки. Это могло стóить нам жизни. Что бы ни случилось, мы были командой и оставались командой.

Когда морские пехотинцы возвращались на свои места на позициях, они шли группами по два-три человека. Они вместе стояли в охранении, вместе ели и вместе шутили. Но я был один. Я сидел в кабине «Хамви» и смотрел, как они расходятся. В Афганистане у меня были Джим и Патрик, мои сослуживцы-лейтенанты. Разведка была другой, более независимой, и боевые действия скрепляли узы внутри взводов, а не между ними. Вместе с ганни Уинном мы прошли этап чисто профессиональной командной работы и стали друзьями. Я доверял ему свои сомнения по поводу войны, роты и морпехов взвода. Но никогда по поводу себя. События этого дня одолели меня, и я с трудом дышал, стараясь не плакать.

Когда над Калат-Сикаром сгустилась темнота, я сидел один в тусклом зеленом свете радиостанций. Мне было плохо от мыслей о пастушках, о девочке в голубом платье и обо всех невинных людях, которые наверняка жили в Эн-Насирии, Эр-Рафаи и других городах, которые поглотит эта война. Мне было больно за моих морских пехотинцев, добрых американских парней, которые будут нести это бремя до конца своих дней. И я скорбел о себе. Не из-за жалости, а из-за того парня, который приехал в Ирак; парня, которого больше не было. Я делал все это в темноте, вдали от взвода, потому что боевое командование — самая одинокая работа в мире.

28

Вспышка света пронзила мои закрытые веки и вырвала меня из первого за несколько дней глубокого сна. Я высунул голову из спального мешка и прищурился, глядя на столбы искр, взмывающие в темное небо. Удары оглушили меня, когда новые взрывы сотрясли землю под моей спиной. Пурпурное и оранжевое пламя освещало взвод, который теперь представлял собой массу лежащих на спине спальных мешков, заползавших, словно гусеницы, за «Хаммеры» и под ними. Артиллерийские снаряды летели так быстро, что я подумал, что они, должно быть, выпущены из реактивной установки. Ни одна из обычных иракских пушек не могла обеспечить такую массированную огневую мощь. Тридцатое марта было нашей одиннадцатой ночью в Ираке