Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов Страница 42

Внезапность ареста, суровое обращение при этом с арестантом, быстрый и такой же суровый допрос, да еще перед высокими начальниками, а то и государем — все это обычно выбивало людей из седла, и они терялись. Так, в 1718 году генерал В. В. Долгорукий был внезапно арестован по делу царевича Алексея. В челобитной Петру I уже после допросов он так объясняет первоначальные показания: «Как взять я из С<анкт>-Питербурха нечаянно и повезен в Москву окован, от чего был в великой десперации (отчаянии. — Е. А.) и беспамятстве и привезен в Преображенское и отдан под крепкий арест и потом приведен на Генеральный двор пред ц. в. и был в том же страхе; и в то время, как спрашиван я против письма царевича пред царским величеством, ответствовал в страхе, видя слова, написанныя на меня царевичем приняты<ми> за великую противность и в то время, боясь розыску, о тех словах не сказал»[506].

18 августа 1725 года внезапно были арестованы синодские секретари Дудин и Тишин. Утром в Синод пришел гвардейский унтер-офицер Хрущев и объявил секретарям, что их вызывают в Сенат. Как только чиновники вышли на улицу, Хрущев арестовал их и отвез в крепость. Обеспокоенные члены Синода послали архимандрита Афанасия Кондоиди в Тайную канцелярию, чтобы узнать «о причине такого самовольного обманного захвата его чиновников». Из сыска довольно грубо ответили: «Какое до синодальных секретарей касается дело, о том знать Святейшему Синоду не надлежит»[507].

Канцлера А. П. Бестужева-Рюмина арестовали по обвинению в заговоре так же внезапно 25 февраля 1758 года. В этот момент он болел, но, именем императрицы, ему предписали прибыть во дворец. Как сообщал Мессельер, «приближаясь к подъезду дворца, он изумился, когда увидел, что гвардейский караул (обыкновенно отдававший ему честь) окружил его карету посредством движения, сделанного им направо и налево. Майор гвардии арестовал его как государственного преступника и сел с ним в карету, чтобы отвести его домой под стражею. Каково было его удивление, когда, возвратившись туда, он увидел дом свой занятый четырьмя батальонами (думаю, что это преувеличение. — Е. А.), часовых у дверей своего кабинета, жену и семейство в оковах, а на бумагах своих печати»[508]. Ночью 1762 года арестовали Ростовского архиепископа Арсения Мациевича. Согласно легенде, перед самым арестом он сказал келейнику: «Не запирай ворот на ночь — гости будут ко мне в полночь». Так это и произошло[509].

Эффект внезапности был использован при высылке из России в 1744 году французского посланника маркиза Шетарди — жертвы искусной интриги канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Именно по приказу канцлера перлюстрировали все письма посланника. Выписками из них страшно оскорбилась императрица Елизавета. Она приказала выслать своего ранее весьма близкого друга из России за 24 часа. Благодаря внезапности замысел Бестужева полностью удался. А. И. Ушаков сообщал о происшедшем 6 июня 1744 года: «По силе высочайшаго е. и. в. повеления нижеподписавшиеся приехали [к]… марки<зу> де ла Шетардию в дом полшеста часа по утру (заметим характерное для сыска время — перед рассветом. — Е. А.). И пришед в передню, вошел к ним один служитель, который сказал, что господин его Шетардий болен и всю ночь не спал, но по повторении, чтоб всеконечно о приходе их сказал, с полчетверти часа вышел он, Шетардий, в перуке (парике. — Е. А.) и в полушлафоре (халате. — Е. А.)… При происшествии всего вышеписанного явно было, что он Шетардий, сколь скоро генерала Ушакова увидел, то он в лице переменился».

Думаю, что Шетарди наверняка решил, что его сейчас арестуют, посадят в крепость и отправят в Сибирь — об этом могло говорить появление в столь ранний час самого начальника Тайной канцелярии с солдатами. Опасения Шетарди были весьма серьезны и небезосновательны, поскольку он имел статус частного человека и еще не удосужился предъявить официальные грамоты аккредитации. Но сценарий на этот раз был другой: «И тогда генерал Ушаков объявил ему, что прислан к нему в дом по е. и. в. указу для некоторого объявления, почему тотчас секретарь Курбатов зачал читать заготовленную декларацию, по окончании которой он, Шетардий, говорил, что слышит в чем состоит ея величества соизволение, а желает видеть те доказательства, на которых помянутая декларация учреждена. Секретарь Курбатов потому читал все экстракты из его, Шетардиевых писем, а он Шетардий за ним смотрел и ничего не оспорил ниже оригиналов смотреть хотел, хотя его подпись к последнему письму к Дютейлю (министр иностранных дел. — Е. А.) ему показана была». После этого Шетарди потребовал копий с прочитанных документов, в чем ему было отказано.

Тут же к Шетарди был приставлен подпоручик Измайлов. Шетарди объявили, что коляски и телеги для его отправки готовы. Посланник отвечал, что хотя он «сожалеет о принятой ея величеством об нем резолюции, но когда оная принята, то он с благодарением чувствует ту милость, с каковою ея величество ему соизволение свое объявить повелеть соизволила». В этих словах Бестужев увидел намек на то, что Шетарди был не на шутку испуган появлением Ушакова и опасался оказаться в Петропавловской крепости. В письме своему заместителю (и давнему приятелю Шетарди) вице-канцлеру М. И. Воронцову Бестужев с торжеством писал: «Поистине доношу, что такой в Шетардии конфузии и торопкости никогда не ожидали. Вместо того, чтоб светлым умом своим при сем случае действовать, сам опутался собственным признанием, что карактером в кармане пользоваться не может». Канцлер как раз и опасался, что Шетарди быстро опомнится и покажет Ушакову свои верительные грамоты и потом заявит официальный протест по поводу нарушения русскими властями норм международного права, проявившихся во вторжении вооруженных людей на территорию французского посольства. Кроме того, Шетарди мог отказаться от предъявленных ему перлюстраций и потребовать официальных объяснений на сей счет от Коллегии иностранных дел. Словом, угроза международного скандала была велика, и тогда уже поступать с французским посланником так бесцеремонно, как с частным человеком, будет очень трудно. Но внезапное появление отряда Ушакова ошеломило Шетарди. Бестужев пишет: «Конфузия его была велика: не опомнился, ни сесть попотчивал, ниже что малейшее во оправдание свое принесть; стоял, потупя нос и все время сопел, жалуясь немалым кашлем, которым и подлинно неможет. По всему видно, что он никогда не чаял, дабы столько противу его доказательств было собрано и когда оныя услышал, то еще больше присмирел, а оригиналы когда показаны , то своею рукою закрыл и отвернулся, глядеть не хотел»[510]. Так внезапность решила дело в пользу Бестужева.

Были и другие виды внезапного ареста, например «обманный» арест — под видом приглашения в гости, на дружескую пирушку, а также под предлогом («под протекстом») срочного вызова на службу, командировки. Чтобы схватить врасплох Кочубея и Искру, весной 1708 года устроили настоящий спектакль с участием самого Петра I и канцлера Г. И. Головкина. В письме царя Мазепе от 1 марта 1708 года излагался план захвата людей, преступление которых было уже классифицировано до следствия («великому их быть воровству и неприятельской факции»). Кочубей и Искра были вызваны якобы по делу в Смоленск[511].

Теперь рассмотрим работу сыска при аресте государственного преступника, жившего вдали от столицы. Из сыскного ведомства в провинции посылали нарочного (как правило, гвардейского сержанта или офицера), который получал деньги на прогоны и инструкцию (она называлась также «ордером»). Такие инструкции (а их сохранилось немало), как и рапорты нарочных по завершении операции, позволяют воссоздать типичную сцену ареста в провинции.

Обычно, приехав в провинциальный или уездный город, нарочный гвардеец являлся к воеводе или коменданту, предъявлял ему свои полномочия в форме именного указа или ордера и узнавал, где может быть преступник. В одних случаях указ был адресован к конкретному воеводе, а в других имелись в виду все местные власти, независимо от их уровня. Они должно были помогать