Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов Страница 34

только одного – принести ближнему вред во что бы то ни стало, отомстить за обиду. Этим объясняется поступок муромского попа Василия Федотова, который в 1762 году показал «по первому пункту» на вдову А. И. Остермана Марфу, а потом признался, что «оное учинил он в пьянстве своем и по злобе на оную Остерманову за то, что-де, по приходе ко оной, для поздравления ее о восшествии… Петра Феодоровича, желал он за то поздравление получить себе чарку вина или что-нибудь из денег, но люди той Остермановой, за болезнию ее, в келью к ней не допустили, как думает он, по приказу оной Остермановой, и за то желал он, поп, ей, Остермановой высылкою в Тайную контору причинить оскорбление и отомстить свою злобу»[424].

За донос нередко брались шантажисты, хорошо понимавшие, сколько проблем может доставить извет. По дороге из Сибири в Москву в 1722 году арестанты Яков Солнышков и старица Варсонофия добились, чтобы их конвойный, ефрейтор Кондратий Гоглачев, дал им бумаги и чернил для сочинения жалобы (что конвою было категорически запрещено). Добились они этого, сказав охраннику, что «ежели не даст, [то] на него, ефрейтора, донесут». Боявшийся оглашения каких-то своих грешков, ефрейтор и добыл им бумаги и чернил[425].

Доносчики были движимы и тем, что можно назвать «любовью» к доносам, неистребимым желанием делать зло ближнему. Такие люди просто искали случай донести. Доносчик Дмитрий Салтанов на следствии 1723 года уже по второму его ложному извету «о себе говорил, что-де мне делать, когда моя такая совесть злая, что обык напрасно невинных губить»[426]. Только давней злобой и неприязнью к матери камер-пажа Петра Девьера – Анне Даниловне можно объяснить донос попа из Веневского уезда Василия Семенова, который не столько молился в церкви, сколько присматривал за прихожанами: «А он… от той Анны стоял вблизи и молился Богу и тот ево брат (священник Дмитрий Семенов. – Е. А.) по начатии литургии читал первую эктению и как вспомянул имя е. и. в. (Петра II. – Е. А.) и оная Анна говорила тихо: „О таком ли-де скареде Бога молить“, а к кому тое речь молвила, того не знает и, говоря [это], пошла она ис церкви, плюнув, подтерла ногою»[427].

Доносчик – это еще и энтузиаст, искренне верящий в пользу своего доноса, убежденный, что так он спасает отечество. Особо знаменит тобольский казак Григорий Левшутин, который, по словам П. К. Щебальского, «всю жизнь свою посвятил, всю душу положил на это дело (доносительство. – Е. А.). С чутьем дикого зверя он отыскивал свою жертву, с искусством мелодраматического героя опутывал ее, выносил истязания со стоицизмом фанатика, поддерживая свои изветы, едва окончив дело, начинал новое, полжизни провел в кандалах и на предсмертной своей исповеди подтвердил обвинение против одной из многочисленных своих жертв». Левшутин сам, по доброй воле ходил по тюрьмам и острогам, заводил беседы с арестантами, выспрашивал у них подробности, а потом доносил. В 1721 году он выкупил себе место конвоира партии арестантов, сопровождал ее до Москвы. В итоге этой «экспедиции» он сумел подвести под суд всю губернскую канцелярию в Нижнем Новгороде[428].

Настоящим энтузиастом доносительства (правда, возможно, не без психических отклонений) выступил в 1739 году московский подьячий Петр Окуньков, который донес на диакона церкви Николая Чудотворца в Хамовниках. Доносчик писал о диаконе, что тот «живет неистово и в церкви Божии трудитца и служить ленитца… Того ради по самой своей чистой совести и по присяжной должности и от всеусердной душевной жалости доносит, дабы впредь то Россия знала и неутешные слезы изливала»[429]. Головной болью для сибирской администрации был Иван Турченинов – еврей Карл Левий, турецкоподданный, взятый в плен под Очаковом и сосланный на Камчатку за шпионаж. Там, перейдя в православие, он стал одним из самых знаменитых прожектеров и доносчиков XVIII века. Он донес на всю сибирскую администрацию во главе с губернатором, убедительно вскрыл все «жульства» и чудовищные злоупотребления сибирских чиновников. В награду за труды он удостоился чина поручика и пожалования 200 рублей. Специальная комиссия И. Вольфа разбирала доносы Турченинова на сибирскую администрацию двадцать лет![430]

Довольно гнусный по содержанию донос написал в 1793 году на поручика Федора Кречетова крепостной парикмахер Малевинский: «Да будет мне повелено открыть Федора Кречетова, обнаружить его заблуждения и ту опасность, которая всем нам угрожает. Я искренне заявляю о беспорядках и преступлениях его, которые по всему государству распространяют сетование; он, негодуя на необузданность власти, восстав на злоупотребления, возвращает права народу. Довольно уже слышно народного ропота на неправосудие и не возжечь бы попустительством еще большего пламени». К этим строкам, проникнутым, казалось бы, искренней заботой об отечестве, заодно прибавлены строки о «непристойных и укорительных» высказываниях Кречетова, который осуждал распутство Екатерины II, ругал сенаторов «ворами и разбойниками»[431].

«Профессиональным» изветчиком был симбирский поп Андрей Васильев. Сговорившись в 1723 году в кабаке с диаконом Алексеем Артемьевым, он донес о том, что якобы поп Борис Матвеев «читает в церкви народу поучения с хульными на и. в. словами, называя его антихристом, мучителем, христиан гонителем, часовенным разорителем, что он, царь, ест в посты мясо, а архиереи его не обличают». Примечательно, что сам он постарался остаться в стороне, подставив под удар своего приятеля. Якобы, как только он услышал от Артемьева рассказ о «непристойных словах» попа Матвеева, то «убоясь и. в. указов, те его дьяконовы слова донес в Симбирск, воеводе»[432]. Донос этот Васильев «довел» – под пытками Матвеев признался в преступлениях, которых не совершал. После этого Васильева с паспортом отпустили в Симбирск.

Участвовал Васильев, вероятно, за деньги, и в упомянутом обвинении посадского Алексея Беляева в богохульстве и «рационализме». Только в третий раз он, наконец, попался. В 1724 году услышав на базаре, что посадский Чубаров убил свою дворовую девку, Васильев вновь донес о новом «государеве деле». Проверка показала, что девка, хотя и «избита вся», но жива. По определению Синода, Васильева был лишен сана и «за неуместное пользование „словом и делом“… бит кнутом нещадно». Но и на этом доносчик не успокоился. Он послал извет на Казанского архимандрита Сильвестра в том, что тот ругал императрицу Екатерину I. В итоге Сильвестра отстранили от кафедры и сослали «на неисходное содержание» в Александро-Невский монастырь[433].

Такие люди, как поп Васильев, не были редкостью. По-видимому, «бацилла доносительства» заражала доносчика. Раз совершив такой низкий поступок, он уже не мог остановиться. Изветчик по делу Долгоруких Осип Тишин, получив награду за донос, потом дважды кричал «слово и дело». Всякий раз его извет оказывался ложным, и в конце концов Тишина лишили секретарского чина, били кнутом и отправили в Оренбург в ссылку[434]. В 1718 году на каторгу отправили семеновского солдата Дмитрия Шестакова за то, что «вступил в доносы, не хотя служить, которые [доносы] явились бездельные»[435]. За неоднократные ложные доносы были наказаны беглый солдат Иван Дурной, подьячий Андрей Ачаков и чернец Макарий[436].

«Неоднократным» ложным доносчикам власти уже не доверяли. О сосланном в 1729 году в Нерчинск «бывшем доносителе» Якове Беляеве Тайная канцелярия постановила: отдать его в вечную работу и «у него никаких доносов не принимать», а об отправленном в Сибирь денщике Василии Иванове местную администрацию предупреждали: «А оному ево показанию верить и впредь изветов никаких у него принимать не велено»[437]. В приговорах по делам ложных изветчиков фраза «Ежели они впредь станут сказывать за собою „слово и дело“ или иные какие дела затевать… им не верить», встречается очень часто. О том же специально сказано в указе 1762 года: каторжные и ссыльные