Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин Страница 64

поехал осматривать позицию, и, таким образом, я получил представление о том священном для России месте, которое было обагрено кровью одного из лучших сынов ее. Судить о позиции, избранной самим героем и укрепленной по его указаниям, при содействии талантливого корпусного инженера подполковника Колоссовского, в подробностях не могу; каких-нибудь 3—4 часов времени, проведенного на ней при графе, было слишком недостаточно прежде всего потому, что, уже прекрасно изучив всю местность, граф занимался теперь лишь подробностями применения к ней фортификационных сооружений и тактического расположения войск на отдельных пунктах. Тем не менее думаю, что не ошибусь, если назову позицию вполне удовлетворительной, да, впрочем, иначе и быть не может, потому что в горах везде есть позиции для отрядов какой угодно силы, по причине повсеместных командования, крутизны скатов и возможности укрытия. Надо было быть школы нашего Генерального штаба (равнинной), чтобы постоянно разыскивать какие-то стратегические и тактические идеалы и сомневаться в возможности обороны где угодно; правда, после несчастного Тюренчена везде мерещились обходы и охваты противника и удобные для него подступы; никак не могли разобраться в лабиринте сопок, стремились непременно засунуть войска в долины и забывали основное правило обороны, что нельзя сидеть пассивно на одном месте, т.е., расположив войска на заранее избранных местах, не двигаться и ничего не предпринимать, а ждать и смотреть, что будет делать противник. Для доказательства приведу соображения, высказывавшиеся в этот день по поводу возвышавшегося на левом фланге позиции отдельного пика, называемого горой Макутинзой. На него обращались со страхом все взоры; только и слышалось: он командует всем, и если японцы его займут, то положение будет критическим. А между тем вопрос решался совсем просто: во-первых, гору следовало занять хоть небольшою частью, ибо с такой твердыни трудно было выбить и одну охотничью команду, во-вторых, следовало тщательно следить за наступлением противника, чтобы своевременно обнаружить его серьезное покушение, что и было возможно, потому что гора не выдавалась очень вперед перед фронтом позиции, и не могли же японцы свалиться на нее с неба; в-третьих, надо было держать наготове резерв, не сваливая его в одну кучу, а распределив по частям; в горной тактике без этого не обойдешься, потому что поспевать к решительному месту вообще трудно, и всякое движение сопряжено с большой потерей времени – приходится подыматься по кручам. Граф быстро переезжал с одного пункта на другой, внимательно исследовал расположение орудийных и пехотных окопов, часто давая свои указания, которые, скажу по совести, были верны, но он выслушивал также с замечательным терпением мнения строевых и штабных офицеров, допуская споры и разрешая их еще более тщательным исследованием; он просто бегал по сопкам, проявляя замечательную физическую выносливость. Между его словами, вопросами и указаниями и всем слышавшимся из уст его окружавших была какая-то особенная, резкая, чисто психологическая разница; бодрый, моложавый начальник говорил уверенно, весело, вселяя желание сражаться, надежду бить врага, а остальные говорили робко, неуверенно (конечно, не из страха перед начальником, потому что представить себе генерала более любезного и обходительного очень трудно, если не невозможно), с оглядкою назад. Я всматривался в лица, вслушивался в тон и наконец вспомнил: да ведь в них все еще жил проклятый Тюренчен! И действительно, артиллеристы спрашивали прежде всего, успеют ли они скатить свои орудия при отступлении, пехотинцы указывали, что роты будут фланкироваться огнем, а им придется прикрывать отступление орудий или таких-то частей, и т.п.; словом, все думали не о том, как бить, а только о том, как уходить из боя, как с честью отступить, скатив орудия. Да, при таких Тюренченских началах и вообще при таком отступательном духе все природные твердыни, усиленные часто весьма талантливыми инженерами, как, например, в данном случае, теряли всякую силу и доставались японцам сравнительно легко. Я любовался графом, ибо если в его душе и были сомнения, то никто не мог о них догадаться; наоборот, в нем, казалось, не было никаких сомнений и никакой боязни непобедимости врага, и я убежден, что, не будь он убит, мы не отдали бы наших позиций 18 июля. Теперь, когда карты противной стороны до некоторой степени открыты, мы знаем, что в этот день 21-й стрелковый полк без всяких резервов остановил целую дивизию японцев, а если бы он был поддержан хотя бригадой, то неизвестно что бы было, но во всяком случае нам не пришлось бы отступить. Да не сделают мои ученые-коллеги упрека герою, что он вмешивался в детали расположения рот и батарей (вроде Базена), будучи командиром корпуса. Время – досуг ему это дозволяли, а положиться было не на кого; по крайней мере, временно командовавший дивизией, расположенной тогда на позиции, бригадный командир уже только благодаря своей службе мирного времени не мог внушить никакого доверия; к сожалению, приходилось проверять расположение каждой роты, и выполнение этого было не ошибкой, а только добросовестно и правильно.

Начальник штаба Восточного отряда, полковник Орановский, блистал своим отсутствием; впрочем, мне уже сказали в штабе, что последнее время граф ездит постоянно один, оставляя его в штабе. В силу установившегося в нашей армии правила, что начальник штаба никогда не отлучается от своего генерала, такое явление возбуждало подозрение. Конечно, поклонники выдающегося офицера Генерального штаба, сумевшего сделать баснословную карьеру в кампании, несмотря на свое активное участие в баснословных поражениях под Тюренченом и Бенсиху, скажут, что оставление Орановского Келлером в тылу, в минуту ожидания атаки противника, обусловливалось какими-нибудь особенной стратегической важности соображениями; может быть, даже будут ссылаться на личные слова графа, который, как человек в высшей степени корректный, конечно, сохраняя еще Орановского начальником штаба, сумел замаскировать свое недоверие к нему от его же подчиненных, но я, хорошо зная графа, отлично понимал, что он уже не считал Орановского своим помощником и потерял к нему всякое доверие. Разве мог такой прямой и честный начальник, как граф, терпеть при себе тактичнейшего офицера Генерального штаба, заботившегося только о сложении с себя в решительные минуты всякой ответственности, а в няньке Генерального штаба, слава Богу, Келлер не нуждался. Доказательством всего сказанного также служит факт, что граф пользовался услугами штабного офицера, Генерального штаба подполковника Хростицкого, отличавшегося довольно редкою особенностью в среде своих товарищей по мундиру высказывать иногда свое мнение определенно и даже резко. Говорю иногда, потому что, наблюдая его деятельность, не могу не сказать, что он часто не мог отрешиться от общей рутины своих коллег. Сам Хростицкий говорил мне, что ему неловко перед Орановским, когда граф иногда заменяет им при себе начальника штаба.

К 4 часам дня 13