Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский Страница 93

забыл. Суди же теперь, когда мы в разлуке, с какою сладостью я об тебе вспоминаю. И хоть, повторяю это, я и был в тебя влюблен раза четыре по нескольку дней, в разное время, но никогда как теперь. Думаю о тебе и представляю тебя каждую минуту, перебираю все что мы переговорили. Но ты была так занята, только один раз и было когда мы возвращались с обеда накануне отъезда, да еще безумные (зачеркнута целая строчка). Вспоминаю теперь, ангел мой, что я тебе позволил (зачеркнуто одно слово) а теперь боюсь. Ты может смеешься слову (зачеркнуто одно слово). Божество мое Аня, знаю что все в одной твоей власти и (зачеркнуто несколько слов) но я так высоко ценю и верю в твой ум и характер что знаю одно: (зачеркнуто несколько слов) но если моя Аня скажет сама себе в сердце своем, (зачеркнуто пять строк) но Аня, верю в твой огромный ум, (зачеркнуто несколько слов). Пиши мне, голубчик, хотелось бы тебе исписать страниц 10 на эту тему. Цалую тебя всю до последнего атома а сам здесь цалую тебя поминутно всю, всю решительно. Я до мучения тебя люблю Аня, не смейся надо мной. Мне сладостно даже признаваться тебе в любви. Цалуй детей. Благословляю их всех.

Твой Ф. Достоевский.

Всем поклоны. Дома ли мама или уехала?

Эмс 15/27 Июля. Четверг/76.

Милый друг мой Аня, вчера получил 2-е крошечное письмо твое, от 9-го Июля, и спешу, не дожидаясь наших сроков, тотчас тебе ответить. Дело в том, что письмо твое произвело на меня тяжелое впечатление. Значит тебе трудно будет поправиться здоровьем; но почему же ты пишешь, что придется взять лишь 15 ванн. Но может быть регулы и не 10 дней будут, а в новом воздухе и при новых условиях жизни, пройдут, обыкновенно, и к тому же, если даже и 10 дней, то все же останется тебе слишком месяц для ванн: разве ты их берешь через день? И разве нельзя брать каждый день? Ангел мой, я только и мечтаю здесь об том, что ты, после этого года родов, кормления и трудов за Дневником, поправишь наконец в Руссе свое здоровье. — Ах, родная моя, у меня сердце болит по тебе; я здесь перебрал все, как ты мучилась, как ты работала — и для какой награды? Хоть бы мы денег получили больше, а то ведь нет, и если есть что так разве еще в надежде на будущий год, а это журавль в небе. Я, Аня, до того влюбился в тебя, что у меня и мысли нет другой как ты. Я мечтаю о будущей зиме: поправилась бы здоровьем в Руссе и, переехав в Петербург, уже больше не будешь мне стенографировать и переписывать, я это решил, а если будет много подписчиков, то непременно возьмешь помощницу, хоть Никифорову. Но впрочем подробнее изложу все мои мысли когда свидимся. Рад за детей, если здоровы. Люби Лешу, мне так хотелось бы видеть Федю. Не пренебрегай Лилей, а если можно, начни ее хоть по маленьку учить читать. У Лили, по моему, твой характер: будет и добрая, и умная, и честная и в тоже время широкая; а у Феди характер мой, мое простодушие. Я ведь этим только может быть и могу похвалиться, хотя знаю, что ты, про себя, может быть не раз над моим простодушием смеялась. Так ли Аня? Но впрочем тебе все позволено: ты хозяйка моя и повелительница, ты владычица, а мне счастье подчиняться тебе. То есть я свое за собой оставляю, и уж от капризов и ипохондрии моей избавиться не могу, но ты никогда не знала Аня сколько у меня, не смотря на все это, любви к тебе было, а теперь, я чувствую, точно обновился и точно вновь начал любить тебя, да и никогда не любил тебя так как теперь. Подожди, ангел мой, я еще тобой займусь, и ты может быть увидишь и во мне хорошее. —

Про себя мне почти нечего написать: умираю здесь от скуки, а главное — без тебя. Лечение мое до сих пор идет просто плохо. Нервы расстроены ужасно, бывает горловая спазма, что, в последние годы, чрезвычайно редко случалось, разве при крайнем расстройстве нервов. Вчера и третьего дня начинал чувствовать как-бы наступление припадка, т.е. захватывало душу, как бывает в последнее мгновение перед припадком, когда случался на яву. Возможность припадка пугает меня, тогда что станется с «Дневником», за который еще я не принимался? Да и напишу-ли еще что, потому что чувствую себя расстроенным и как то расслабившимся. Впрочем хожу, гуляю, апетит есть, но сплю мало, часа по три, по четыре в ночь, потому что все потею. Потею и днем ужасно и это не от того что стоят жаркие дни: это кризис вод, я знаю это, и кто знает — может быть мне и не пойдут на этот раз в прок воды, ибо они оказывают хорошее влияние под непременным условием спокойствия нервов. По ночам же, когда в поту, является скверный сухой кашель. Здесь, несмотря на прелестные дни, не проходит дня чтоб не налетал часами, вдруг вихрь, в буквальном смысле слова, а третьего дня была страшная гроза. С этим вихрем ужасно легко, при постоянной испарине, простудиться. —

Приготовляясь писать, перечитываю мои прежние заметки в моих прежних письменных книгах и кроме того перечитал всю захваченную мною сюда переписку. — Подписался в Библиотеке для чтения — (жалкая библиотека), взял Zolà, потому что ужасно пренебрегал за последние годы европейской литературой, и представь себе: едва могу читать, такая гадость. А у нас кричат про Zolà как про знаменитость, светило реализма. Что до житья моего, то кормят меня скверно и не скажу, чтоб мне было очень покойно: жильцы ужасно бесцеремонны, стучат по лестницам, хлопают дверями, кричат громко. Не знаю что скажет Орт; ему бы только поскорей отвязаться от больного, никогда не рассмотрит подробно, кроме 1-го разу, да и первый то этот раз единственно смотрит из приличия, чтоб не испугать больного небрежностью с самого первого разу. Впрочем может быть и поправлюсь; только бы нервы успокоить, тогда лечение пойдет на лад. Но непременно