Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем Страница 8

рифмуя партию с отечеством и свободой. В 1950 году, когда Бретон будет умолять его выступить в защиту их общего старого друга Завиша Каландры, приговорённого к смерти в Праге, Элюар, забыв на этот раз процитировать своё любимое изречение, ответит: «У меня слишком много забот с невинными, вопиющими о своей невиновности, чтобы заниматься виновными, признающими свою вину». Смертный приговор Каландры приведён в исполнение.

В 1933 году Ассоциация Революционных Писателей и Художников объявляет о первом исключённом участнике. Им становится Бретон:

Поводом для исключения, – объясняет он, – стало то, что в пятом выпуске «Сюрреализма на службе революции» было опубликовано письмо, которое написал мне Фердинан Алькие. В этом письме весьма анархистского толка – и, надо сказать, очень задевающем за живое, – он яростно нападал на те представления о гражданственности и морали, которые легли в основу русского фильма «Путёвка в жизнь». Независимо от точки зрения автора, хотя она в большинстве случаев не совпадала с моей, необыкновенная жизненная сила и искреннее негодование, пронизывающие это письмо, стоили, на мой взгляд, быть услышанными. Поэтому о порицании, которого от меня требовали, и речи быть не могло.

Год спустя в Египте формируется группа во главе с Жоржем Эненом. В Брюсселе редакция журнала «Документы 34» посвящает специальный номер «Сюрреалистическому выступлению», в котором бо́льшая часть текстов откровенно неистовы и прямолинейны. 1934 год прошёл для сюрреалистов прежде всего под знаком прославления Виолетты Нозьер. В лице приговорённой к смертной казни юной отцеубийцы они приветствовали символ активного сопротивления семейному гнёту. В этой связи не очень объяснимо, почему история сестёр Папен, которые тогда же своеобразно проиллюстрировали «Наставления слугам» (Свифта), зверски убив хозяйку дома и её дочь, не встретила в рядах сюрреалистов аналогичной поддержки. Как бы то ни было, в тот период политические события стремительно закручивались.

Взаимоотношения между сюрреалистами и представителями коммунистической партии приобретали всё более очевидную враждебную окраску. Инцидент 1935 года станет последней каплей. Около десяти часов вечера накануне конгресса писателей в защиту культуры – мероприятия сталинистской направленности – Бретон, которого мы здесь вновь призовём в свидетели, встречает на бульваре Монпарнас Илью Эренбурга:

Я ещё хорошо помнил отрывок из его книги «Глазами советского писателя», вышедшей несколькими месяцами ранее, в котором говорилось: «Сюрреалисты и за Гегеля, и за Маркса, и за революцию, но на труд они никак не согласны. У них своё дело. Они, например, изучают педерастию и сновидения… Они прилежно проедают кто наследство, а кто приданое жены…»[32], и т. д. Представившись, я отвесил ему несколько пощёчин, а он тем временем лишь жалко оправдывался, даже не пытаясь прикрыть лицо рукой. Другого способа отомстить этому наёмному клеветнику я не нашёл.

Незадолго до начала конгресса, пройдя через изнуряющие переговоры с организаторами в попытке добиться предоставления слова Бретону, Рене Кревель совершает самоубийство. Его поступок, равно как и солипсизм Антонена Арто, отражает немедленную, импульсивную и отрицательную реакцию на задачу, которую поставил перед собой сюрреализм исходя из ложных составляющих: каким образом, опираясь на самостоятельные сферы, к тому времени уже объективно лишённые каких-либо человеческих ценностей под воздействием господствующей зрелищно-торговой системы, опираясь на разобщённые виды деятельности (такие, как искусство, философия, область бессознательного, выживание, и т. д.), воспринимаемые как целостные и выдаваемые за положительные, каким образом возможно достичь единения индивидуума с самим собой и с окружающими? Каким образом, пренебрегая дадаистским тяготением к точке полного отрицания, сюрреализм мог создать исторический фундамент для своего стремления к позитивности и к преодолению собственных возможностей на мировом уровне?

Сюрреалисты выступают против Московских процессов. Они сближаются с Жоржем Батаем, основоположником движения «Контратака», которое позиционирует себя как «ассоциацию антифашистской борьбы революционных интеллектуалов». В Токио Яманака основывает сюрреалистический журнал. В Лондоне Роланд Пенроуз организовывает знаменательную выставку. Бенжамен Пере публикует «Я не ем этот хлеб» – книгу, в которой поэзия действительно ищет себе применение на практике, призывая к упразднению армии, полиции, священников, руководителей, денег, труда и всех остальных сил, приводящих к ожесточению общества. Убеждённый в правоте дела, Пере вступает в ряды анархистов, участвующих в испанской революции. Он – единственный сюрреалист, устремившийся в самую гущу сражения, которое все его друзья будут поддерживать с воодушевлением, но издалека.

После разрыва с коммунистической партией изобразительное искусство, кажется, вновь становится основным интересом сюрреалистов, что, впрочем, не мешает им, как и раньше, идти по пути наименьшего политического сопротивления. Этот путь приводит их к Троцкому и к IV Интернационалу. В Мехико Бретон издаёт вместе с Диего Риверой и автором «Преступлений Сталина» манифест «За свободное революционное искусство». Дали со своей игрой во врождённый идиотизм к тому времени уже всем надоел, и его исключают из группы. Тогда он с головой уходит в освоение техники, замешанной на мракобесии и раннем слабоумии, которую до сих пор муссируют рекламщики авангарда. Несмотря на придуманное Бретоном уничижительное прозвище-анаграмму «Авида Долларз», Дали хотя бы хватает мужества открыто отождествлять искусство и товар и без смущения гнаться за деньгами, заказами и почестями – словом, всем тем, к чему Эрнст, Миро, Пикассо и прочие художники разной степени одарённости стремятся, краснея от стыда.

Бретон вновь налаживает отношения с Арто и Превером. В сущности, между ними и не должно было быть никаких конфликтов. Превер и Пере – одного поля ягоды. А в Бретоне живёт усмирённый Арто. Все четверо по-прежнему отвергают идеологию сюрреализма и прогрессирующую коммерциализацию течения. Но сюрреализм и есть в основе своей идеология, он с самого начала обречён на участие в поединке между новыми и старыми культурными явлениями (если только испанская революция не победила бы, скажем, и фашистов и сталинистов одновременно, обратив сюрреализм в революционную теорию). Неприятие и отрицание этого факта делает их борьбу скорее похожей на гимн поражению. Арто, Бретон, Пере и Превер – это последняя четвёрка бойцов, которые будут держать круговую оборону до конца – фактически потому, что им больше нечего терять.

Что же до Сальвадора Дали, то он, наоборот, целиком и полностью посвящает себя идеологии сюрреализма. Он примыкает к фашизму, к католицизму, к Франко, точь-в-точь как Арагон, вступивший в ряды сталинистов. Элюар в свою очередь тоже избирает этот путь.

Приехав в Мехико, – рассказывает Бретон в «Беседах», – я узнал, что стихи Элюара вышли в журнале «Коммуна», печатном органе «Дома культуры», и я, естественно, поспешил написать ему обо всех возмутительных способах давления, которые эта организация применяла по отношению ко мне. Я не сомневался, что он тотчас же от них отстранится. Но письмо моё осталось без ответа, а вернувшись,