Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова Страница 7

– Ох, и обидчивые у меня сыновья, – старший Громов, вернул лакею очередную опустевшую рюмку, – хуже баб! Порой жалею, что Татьяна – не парень. Толковая, сговорчивая, подход к каждому найдет… Ей-богу, Степан Егорыч, поставил бы племянницу во главе бизнеса и горя б не знал!

– Все-то вы ругаетесь, Игнат Матвеевич! А у нас гость столичный, – откуда ни возьмись снова появилась рядом Настасья Кирилловна, теперь без мужа. И посмотрела на Кошкина, уже в открытую кокетничая. – Поглядите-ка, Степан Егорович, мне Алексей из столицы платье новое привез – красивое! Вам нравится?

Потеряв всякий стыд, она подбоченилась и прошлась меж мужчинами, а потом схватила Кошкина за обе руки и требовательно велела:

– Пойдемте! В соседней зале вальс играют – а я так люблю вальс! Покружите меня, как следует!

Кошкин уже откровенно жалел, что явился… не хватало ему еще одного скандала с чужими женами. Но Настасья была настойчива, а ни одной причины для отказа не находилось.

В танцевальной зале было полно народу – и впрямь, словно половину города собрали. Под звуки вальса кружились и девицы с безусыми юношами, и дети лет пяти, и пожилые дамы с кавалерами всех возрастов. Поглядывая по сторонам, Кошкин даже пришел к выводу, что ничего из ряда вон выходящего Настасья Кирилловна не устроила.

Главная прелесть провинциальных балов – нравы здесь куда свободней… Да и что говорить, общество развеселой плясуньи мадам Громовой было ему куда приятней общества ее свекра.

Он даже сопроводил Настасью на балкон, отдышаться да перевести дух после быстрых тактов танца.

– Ох, и уморили вы меня, Степан Егорыч… – на балконе, в свежести летнего вечера, Настасья Кирилловна обмахивала себя веером и, настырно удерживая Кошкина за рукав, не давала ему отойти.

– Да это вы, сударыня, фору любой девице дадите. На сто лет вперед, кажется, наплясался! – польстил ей Кошкин и сделал новую попытку отойти.

Не получилось.

– Степан Егорыч, я у вас вот что хотела спросить! Я, знаете ли, в литературном кружке при нашей библиотеке состою. Книжки мы там разные читаем да и обсуждаем девичьей компанией. А по весне нам новую привезли книжицу. Название… что-то про портрет некоего англичанина. На ненашем, правда, языке, но у меня подруга есть образованная, она мне все подробненько перевела. А еще по большому секрету рассказала, что автора его-сь английским иховым судом недавно, представьте себе, арестовали!

– Да что вы говорите…

– Да-да, «за грубое непристойное поведение». И мне вот интересно, Степан Егорыч… вы ведь человек интеллигентный, определенно в сих вопросах сведущий… а что именно он такого натворил, чтобы прямо арестовали? – спросила она шепотом и совершенно искренне. В глазах ее бушевало пламя истинной любительницы чтения.

Речь, очевидно, шла об Оскаре Уайльде. Романа его Кошкин не читал, но о личности автора и его похождениях был наслышан: все же любительниц чтения он в своей жизни знавал немало.

Поняв, что отвечать придется, Кошкин неловко кашлянул и сделал новую попытку отойти – снова неудачную. А потом вдруг решил, что эта дама, пожалуй, тоже сумеет ответить на некоторые давно мучавшие его вопросы…

Татьяна Ивановна Тарнавская отчего-то знала о нем слишком много. И Кошкину это не нравилось. Он уже голову сломал в попытках вспомнить, не встречалась ли и впрямь ему эта женщина когда-то прежде? И не могут ли они иметь общих знакомых? А потому намерен был позиции их уравнять и тоже разведать о Тарнавской хоть что-то. И почему бы не с помощью Настасьи Кирилловны?

Он пожал плечами и стал в общих чертах рассказывать сей даме о похождениях английского писателя. Не девица невинная все же перед ним.

Настасья Кирилловна слушала жадно – округлив глаза, ахая и прикрывая веером лицо, в попытках изобразить смущение.

– Вот ведь что бывает… – пораженно выдохнула она под конец. – А то я десять лет замужем, а и знать не знала, что так тоже можно. Вот ведь бесстыдник! А он симпатичный?

– А вот это мне не известно, Настасья Кирилловна, фотокарточек видеть не довелось, – извинился Кошкин. – Что ж, пожалуй, мне пора. Графу Шувалову обещался к десяти вернуться.

Кошкин поцеловал ее ручку, но попыток отойти на сей раз не делал.

– Как – уже?! – изумилась Настасья. – Так вы ведь даже с Ольгой не увиделись. А Татьяна опосля ужина сеанс станет устраивать – а это всегда целый спектакль, право слово. Непременно останьтесь, не пожалеете!

– Спиритический сеанс, вы имеете в виду? – переспросил Кошкин, будто слышал об этом впервые. – Интересно, где же Татьяна Ивановна этому научилась?

– Где научилась, не знаю – а способности у нее, знамо дело, после событий тех самых.

Она многозначительно понизила голос.

– Тех событий, когда Татьяна Ивановна едва не погибла? – уточнил Кошкин.

– Так вы все знаете? – хмыкнула Настасья. – Ничем-то вас не удивишь… Но я все же попытаюсь, поскольку Татьяна тогда не «едва не померла» – а в самом деле померла!

– Это как же? Умерла – и воскресла? – теперь уж изумился Кошкин, в самом деле не понимая, что все его прежние собеседники имели под этим в виду.

Настасья щелкнула веером, собирая его, пальцем поманила Кошкина еще ближе и стала полушепотом рассказывать:

– Татьяне тогда пятнадцать годков было. В невестах уж ходила – отец ей жениха хорошего сыскал. Живи да радуйся! А она пропала из дому среди ночи, и два года о ней ни слуху ни духу. В городе-то сразу решили, что в речке потопла! А уж когда по весне из Волги девицу вытащили, так и не сомневался больше никто. Я в те года сама в девках была, Петра Игнатьича своего знать не знала, да и росла в соседнем городке – но и я ту историю слышала!

– Не понимаю… – покачал головой Кошкин, – так девица из Волги оказалась не Татьяна?

Настасья искренне пожала плечами и произнесла странную фразу:

– А бог его знает… Сомы лицо объели, только и осталась коса рыжая да крестик нательный. Но батюшка Татьянин девку ту не признал дочкой. Посмотрел на труп да и отказался хоронить на семейном нашем кладбище. Ну а через два года сам Богу душу отдал. Тогда-то Татьяна и объявилась – ровнехонько на похороны.

–