Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 7

Приписку эту я потом зачёркивал дважды. Оба раза не зачеркнул.

Глава 3

«Тридцать восемь тысяч четыреста»

Двадцать второго выехали в пятом часу, затемно, и первые восемь вёрст прошли за полтора часа, а на девятой встали.

Пестов сидел боком, свесив ноги на одну сторону, и правил, почти не трогая вожжей, потому что Серко эту дорогу знает лучше всех нас и идёт по ней сам, выбирая, куда ставить ногу. Клавдия Никитична сидела на мешке с сеном, держа на коленях две книги и счёты, и книги были завёрнуты в холстину, а счёты не были.

Мартовская дорога живёт по часам. До восхода она держит, потому что за ночь схватывается, и по ней можно идти как по мосту; после восхода она полтора часа думает, а потом отпускает, и в этом месте всякий, кто выехал поздно, начинает работать вместо лошади.

Мы выехали не поздно. Мы выехали вовремя, и всё равно на девятой версте, там, где дорога сходит к ольшанику и глина лежит полосой шагов в двести, Серко пошёл шагом, потом стал вздрагивать плечом на каждом шаге, потом остановился сам.

Пестов слез. Обошёл. Присел у переднего колеса и посмотрел на него сбоку, как смотрят на воду.

— По ступицу.

— Пройдём.

— Пройдём, — согласился Пестов и поддел пальцем проволоку на хомуте. — Вот тут пройдём.

Хомут был из тех девяти. Проволока стояла в два оборота, концы загнуты и обмотаны тряпкой, чтоб не резало, и тряпка была свежая, значит, менял он её на этой неделе.

— Он у меня рванёт с места и сядет на этой проволоке, — сказал Пестов. — Я его вытащу. А хомут я тебе к севу не соберу, потому что кожи нет, а нет её с осени.

Глубину в этом месте я знал. Зимой я промерил всю дорогу от Кулиг до Осташина — семь заносных мест, из них три злых между четвёртой и девятой верстой, — и на той же странице у меня стояло про эту глину: двести десять шагов, уклона нет, вода не уходит, канава с обеих сторон и подсыпка. С первого марта тетрадь лежала в сейфе, и лежать ей там предстояло долго, потому что ни в одной строке колхозного счёта не было денег на дорогу местного значения, а на что не заведена строка, того и не существует.

— Разворачивай.

Пестов развернул. Он делал это долго, по частям, отводя Серка вбок мелкими шагами, и ни разу его не дёрнул.

— К вечеру буду ждать за глиной. — Он уже разбирал вожжи. — Дальше не пойду. Хоть председатель, хоть кто.

Пошли пешком. До Осташина оставалось пять с половиной вёрст.

Клавдия Никитична перепоясалась, сунула обе книги под полушубок и застегнулась поверх. Счёты понесла в руке. Пошла первой.

Шла она хорошо. Ногу ставила на кочку. Первую версту прошли молча.

Глина берётся на подошву слоями. Сперва липнет. Потом на липкое липнет ещё. Через двести шагов на каждой ноге вершок глины и два фунта весу, и надо сбивать её о валежину, иначе к вечеру не разогнёшь колена.

Сбивали четыре раза.

На третьей версте я забрал у неё счёты. Она отдала не сразу.

На четвёртой стало светло. Стало видно, что мы оба по колено чёрные, и что чёрное это подсыхает и делается серым.

На пятой версте нас обогнали.

Подвода шла порожняя, налегке, и потому шла. Возчик был не наш. Он придержал и спросил, далеко ли до Осташина, хотя знал.

— Откуда?

— Заозерские.

— В банк?

Он посмотрел на меня и не ответил, и по тому, как не ответил, я понял, что в банк.

Клавдия Никитична проводила подводу глазами.

— Третьи с той недели.

— Откуда знаете?

— Пестов говорил. Он с ихним конюхом на мельнице стоял.

Я это запомнил и в кабинете вспомнил дважды.

Считать шаги на такой дороге — дело дурное, но я считал. От развилки до кладбища тысяча шестьсот. От кладбища до мостка ещё девятьсот. Мосток был из трёх плах, и средняя пружинила.

В Осташино вошли в девятом часу.

* * *

Отделение помещалось в бывшем купеческом доме, в двух комнатах на первом этаже, и в комнатах этих было холоднее, чем в конторе МТС, потому что топили их с одной печи через стену.

Человека, который вёл наше дело, звали Арсений Филиппович Круглов.

Он был лет пятидесяти, в валенках с калошами и в нарукавниках, и, когда мы вошли, он посмотрел сперва на наши ноги, потом на счёты в руке Клавдии Никитичны, потом на нас.

— Ноги обейте о решётку. Она для того и поставлена.

Мы обили. Это заняло минуты три, и все три минуты он ждал, стоя, не садясь и не разговаривая, и я успел понять, что первые три минуты в этом кабинете стоили нам больше, чем вся дорога.

Дело он вынес сам — папку в коричневой обложке, завязанную тесёмками, толщиной в палец.

Пять лет переписки, заявлений, справок и отметок о том, что справка получена: в таких папках всегда лежит вдвое больше объяснений, чем платежей. Развязывал он тесёмки медленно, обе по очереди, и разложил на столе три листа, а остальное осталось лежать закрытым, и это закрытое давило на разговор сильнее, чем открытое.

— Ссуда долгосрочная, тысяча девятьсот сорок девятого года, на постройку скотного двора. Остаток тридцать восемь тысяч четыреста. Платежи квартальные, с процентами. Последний внесён в мае пятьдесят второго.

Он положил палец на строку и не убрал.

— Дальше платежей нет. Семь кварталов подряд. — Палец со строки он не убрал. — Я слушаю.

Тридцать восемь тысяч четыреста рублей — это число я к тому дню знал наизусть, а вслух услышал в первый раз, и вслух оно оказалось другого размера. В сейфе у нас лежало тысяча двести сорок рублей наличными, то есть цена одной коровы средней упитанности, и, значит, весь наличный колхоз стоил три сотых того, что колхоз был должен. Без малого два года этот долг никто не трогал: его не платили и его не взыскивали, и он лежал, как лежит камень на озими, — сам ничего не делает, а под ним ничего не растёт.

Я начал с того, ради чего ехал.

Я сказал, что хозяйству нужны деньги на весну; что семян у нас четыреста два центнера при потребных шестистах сорока; что кожи на сбрую нет с