Диггер - Александр Науменко Страница 69

— Да?

— Ты будешь осторожен?

— Буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Потом занялась делами. Работала молча, сосредоточенно, и её руки, тонкие, с потрескавшейся от холода кожей, двигались быстро и точно.

Три дня мы готовились. Тренировались занимать позиции по тревоге. Егор засекал время, от момента, когда Полкан залаял, до момента, когда все на местах. Первый раз, двенадцать минут. Суета, путаница, столкновения в темноте. Второй раз, восемь минут. Третий, пять. Четвёртый, три с половиной.

— Три, — сказал Егор. — Нужно три минуты. Быстрее не получится. Значит, собаки должны дать нам хотя бы пять минут предупреждения.

Фёдор пообещал, что Полкан учует за десять минут. Старый пёс, дворняга с примесью овчарки, с рваным ухом и мутными глазами, обладал чутьём, которое Фёдор называл «звериным». «Полкан медведя за километр чуял. Человека, тем более».

Я спал урывками. Каждый шорох за окном поднимал меня, как пружину. Ветер в трубе, скрип дерева, хруст снега под лапой пробежавшего зайца, всё превращалось в сигнал тревоги, и я лежал, уставившись в потолок, слушая темноту, пока сердце не замедлялось и глаза не закрывались снова.

Ксюша рядом спала крепче. Или притворялась, что спит. Иногда, в темноте, я чувствовал, как её рука находит мою под одеялом и сжимает. Быстро, молча. Потом разжимает. Потом сжимает снова.

В ту последнюю ночь перед нападением сон не шел совсем. Я лежал, прислушиваясь к звукам дома, к тому, как потрескивают остывающие бревна стен, как где-то в углу скребется мышь, ищущая остатки тепла. Время тянулось томительно, превращаясь в густой кисель, в котором застревали все мысли. Я вспоминал нашу квартиру в городе, мягкий диван, свет торшера, шум машин за окном, и все это казалось картинками из чужой, давно забытой книги. Реальностью был только этот ледяной воздух, запах немытых тел и ожидание неизбежного.

Я встал, стараясь не разбудить Ксюшу, и подошел к окну. На стекле мороз нарисовал причудливые узоры, напоминающие папоротники или перья сказочных птиц. Я продышал небольшое пятнышко и прильнул к нему глазом. Деревня спала, утопая в сугробах, и только на окраине, у дороги, едва заметно двигалась тень дежурного. Это был Михалыч. Я узнал его по характерной походке и длинному карабину за плечом. Он остановился, посмотрел в сторону леса, и в его движении было много усталости.

Я вернулся в постель, но стоило мне закрыть глаза, как перед ними начали всплывать картины возможного будущего. Я видел горящие дома, слышал крики и грохот выстрелов. Страх был не резким, а каким-то тупым, ноющим. Он поселился где-то под ребрами и пульсировал в такт пульсу. Я пытался молиться, но слова не складывались в предложения, и я просто повторял про себя имена близких, словно заклинание, способное защитить их от пуль.

Они пришли на четвёртый день. Третье декабря, раннее утро, без четверти пять.

Полкан залаял первым. Не обычный лай, отрывистый, предупреждающий, а длинный, захлёбывающийся вой, который перешёл в рычание и снова в вой. Жучка подхватила, тонким, визгливым голосом. Два пса, в унисон, раздирая предрассветную тишину.

Я проснулся мгновенно. Не так, как просыпаешься от будильника, медленно, нехотя, выплывая из сна. А рывком, как будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к позвоночнику. Тело село в кровати раньше, чем мозг осознал, что происходит. Рядом Ксюша, её глаза открыты, широко, и в темноте блестят белки.

— Антон…

— Тихо. Вставай. Одевайся. В подвал.

Через стенку голос Егора, низкий, командный:

— Подъём. По местам.

Три минуты. У нас три минуты.

Я натянул ватник, влез в валенки, схватил шапку. Ксюша рядом одевалась, быстро, молча, и её руки в темноте мелькали, как птицы. Таня за стеной, шуршание одежды, стук ботинок.

— В подвал, — повторил я. — Обе. Сейчас.

— Антон…

— Сейчас.

Я открыл дверь в коридор. Егор уже стоял у входа, одетый, с ружьём в руке. Его лицо в темноте, белое пятно с чёрными провалами глаз.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю. Полкан воет. Значит, много.

Таня и Ксюша прошли мимо нас к лестнице в подвал. Таня молча, сосредоточенно, как на тренировке. Ксюша остановилась на секунду, повернулась ко мне. Её лицо, бледное, напряжённое, с поджатыми губами. Она протянула руку, коснулась моей щеки, быстро, одним движением. Потом развернулась и ушла вниз.

Дверь подвала закрылась. Я задвинул засов.

Вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, как кулак. Тридцать два градуса, по ощущениям, все сорок. Снег скрипел под ногами, жёсткий, утрамбованный. Небо тёмное, без луны, без звёзд, глухое, как потолок тоннеля. Только на востоке, у самого горизонта, еле заметная серая полоска рассвета.

Полкан надрывался. Его вой разносился по деревне, отражаясь от домов, от леса, от поля. К нему примешивался лай Жучки, тоньше, выше. Два голоса в темноте, два сигнала тревоги.

— По местам, — бросил Егор и шагнул с крыльца.

Я побежал за ним. Снег под ногами, белый, скрипучий. Забор. Калитка. Двор Валентины Петровны. Дальше, к нашей позиции.

Егор занял место за углом нашего дома, у поленницы. Присел на одно колено, положил ружьё на верхний ряд поленьев. Ствол смотрел на дорогу, в сторону завала.

Я присел рядом, за поленницей. Без оружия. В руках топор, тяжёлый, плотницкий, который я схватил у крыльца. Не оружие. Инструмент. Но в руке ощущался увесисто, надёжно, и рукоять, обмотанная бечевой, не скользила в мокрых от пота ладонях.

Глаза привыкали к темноте. Медленно, нехотя, зрачки расширялись, и из чёрного месива проступали контуры. Крыши домов, заборы, деревья, снежные холмы. Дорога, уходящая на юг, к завалу. За завалом, поле. За полем, лес, тёмная стена на фоне серого неба.

И на этой стене, на фоне леса, движение. Не видимое, скорее, угадываемое. Что-то перемещалось в темноте, что-то живое, многоногое, многоголовое.

Потом звук. Мотор. Натужный рёв дизеля, пробивающегося через снег. Тяжёлый, хриплый, перемежающийся скрежетом и лязгом. И второй мотор, тоньше, легче.

— Два, — прошептал Егор. — Две машины.

Звуки приближались. Свет фар. Сначала отблеск, расплывчатое свечение, мечущееся по верхушкам деревьев. Потом лучи, жёлтые, мутные, пробивающие темноту, как два пальца, шарящих по земле. Машины шли по дороге, медленно, тяжело, и снег хрустел под колёсами, как битое