Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин Страница 57

Он вызвал слугу снова и отрывисто приказал найти троих крепких людей. Тех, что умеют бить молча и не задают вопросов. А потом сел к столу, обмакнул перо и вывел на листке несколько строк — рука прыгала, но он старался писать разборчиво.

«Винокуров. Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь — о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали».

Подписывать не стал. Имя здесь было не нужно. Иван был уверен — Винокуров и так все поймет. Ну а если нет, то уже нанятые мужики ему объяснят.

Он передал записку слуге:

— Отнесешь в бани, велишь банщику вручить лично Винокурову.

Слуга метнулся исполнять. Сам Милашин надел шинель, взял трость — не для опоры, а по привычке — и вышел из дому. Дуэли он не хотел. Винокуров, по его убеждению, не стоил чести быть вызванным к барьеру. Провинциал, щенок, наглец — его следовало просто проучить. Без правил, без секундантов, без выстрела в воздух. Но чтобы он запомнил надолго. И мужчина хотел сам посмотреть на это действо. В глаза взглянуть подлому лицемеру, сумевшему обмануть и девушек, и полицию, и даже их отца.

Глава 18

19 декабря 1859 года

Петербург. Туляковские бани

Мы лежали на полке, разморенные, когда в дверь предбанника постучали — коротко, настойчиво. Я поднялся, запахнул простыню и вышел в предбанник. За дверью стоял банщик — тот самый толстяк, что давал ключ. В руке он держал сложенный листок.

— Вам, сударь, — сказал он, косясь на мое плечо, с которого стекала вода. — Велено передать.

Я взял записку. Бумага была плотная, с гербовой насечкой — такую продают в любой писчебумажной лавке. Развернул. Пробежал глазами — раз, другой. Почерк прыгал, но буквы были выведены разборчиво. «Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь — о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали». Подписи не было. Да она и не требовалась. Я сразу понял — Милашин. Узнал. Выследил. Значит, все то время, что я считал себя в безопасности, за мной наблюдали. В прошлый раз, когда Иван столкнулся с Аней у этих самых бань, я списал все на случайность. Мало ли? Петербург — город большой, но пути порой пересекаются. Да еще и возле общественных мест подобное было не удивительно. Теперь я видел ясно: никаких случайностей не было. Либо у Милашина есть осведомитель среди банщиков, либо он нанял кого-то следить за мной постоянно. Сыщика, например. Первое вероятнее: иначе бы он нас и в других местах мог подкараулить. Я стоял в предбаннике, чувствуя, как остывает кожа, и корил себя. Расслабился. Решил, что столица велика, никто не заметит, никто не осудит. Думал: ну что такого — брат с сестрами пошел в баню? А вот что: у Милашина свои глаза, и он не пропустит ни одной возможности ударить. Оставаться в бане дальше было нельзя ни минуты.

Я вернулся в парную. Девушки, кажется, дремали — по крайней мере, не двигались. Я коснулся плеча Насти.

— Вставай. Одеваемся и уходим.

Она открыла глаза, увидела мое лицо — и сразу подобралась.

— Что случилось?

— Потом. Быстро.

Аня уже поднялась. Я помог им выбраться из парной, сам наскоро ополоснулся, натянул белье и одежду. Девушки одевались в предбаннике — молча, не спрашивая. Я слышал, как Настя путается в рукавах платья, как Аня тихо просит сестру не дергаться. Через пять минут мы были готовы.

— Выходим по одному, — сказал я, придерживая дверь. — Сначала вы, я — через несколько минут. Выйдете, садитесь в карету и ждите. Тихон вас отвезет домой. Я приду позже.

— Роман… — начала было Настя, но я перебил:

— Никаких вопросов. Ждите меня дома. Все объяснения — потом.

Они ушли. Я задержался в предбаннике, перевел дыхание и прикинул, насколько серьезно мне угрожает Милашин. Записка — не пустой звук. Человек, доведенный судебным иском и несбывшимися надеждами повлиять на отца девушек, вполне способен на отчаянный шаг. Он уже один раз попытался испортить мне репутацию и жизнь своим наветом. Но одно дело — его заявление, которое легко было опровергнуто, и совсем другое — объявить во всеуслышание, будто я сплю с сестрами Скородубовыми. Я быстро перебрал в уме, какие последствия это будет иметь. В уездном городе, вроде Царицына, подобный слух стал бы концом: двери приличных домов захлопнулись бы перед нами, и даже помолвка не спасла бы репутацию Насти. Но мы в столице. Здесь нравы другие. Я вспомнил салон Елены Павловны, разговоры вполголоса за карточными столами, усмешки дам, обмахивающихся веерами. Полковник, что «ходит в оперу» — и все прекрасно знают, с кем и зачем. Его жена, отвечающая мужу той же монетой. Оба бывают на приемах, им жмут руки, с ними любезничают. Главное — не попасть в публичный скандал, не дать повода для газетной заметки. Свет прощает все, что остается за закрытыми дверями. А слухи о нас с сестрами уже ходили: я сам слышал краем уха, как на приеме у Великой княгини обсуждали, отчего это молодой Винокуров повсюду с двумя барышнями, и уж не переселился ли он к ним в дом. И ничего — не отворачивались, не шикали. Терпели. Более того, Елена Алексеевна Долгорукова, дама из высшего круга, сама предлагала мне стать ее «душевным другом» в Москве — вполне недвусмысленно. И в бумагах Совиной, доставшихся мне еще в Царицыне, содержались сведения о любовниках и любовницах десятков высокопоставленных особ. Явление было распространенным. Милашин не сможет «утопить» мою репутацию просто распространением слуха. Ему нужен скандал. Ему нужно предъявить меня обществу пойманным с поличным — в этой самой бане, например, с голыми девушками и свидетелями. Только тогда свет будет вынужден отвернуться, потому что закрыть глаза на публичное безобразие уже не получится. Этого я и должен избегать.

Я шел по улице, и мысли мои складывались в холодную, трезвую цепочку — одну за другой, как звенья ключа, которым