Предел доверия - Лисавета Челищева Страница 51

— Карина, я понимаю, что вам тяжело. Но скажите мне... То имя, которое так сильно хотел узнать Демир Османоглу в вашей фантазии… Вы помните это имя?

35

35

35

Я не поверила своим ушам.

Я более внимательно пригляделась к женщине, которая называла себя психологом. На её руку, которая лежала на коленях. В сумке, чуть приоткрытой, лежали чётки. Тёмные, деревянные. Я перевела взгляд на её запястье — из-под рукава халата виднелся край татуировки. Латынь. Короткая фраза.

Я сразу же узнала этот шрифт. Я уже видела такие татуировки…

Где?

На пароме, на руках тех, кто держал меня за плечи.

Сердце вздрогнуло.

Я медленно подняла глаза и посмотрела ей в лицо. Женщина смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Ну же, Карина, — сказала она тихо. — Вы же помните. Какое его имя?

Я вскочила с кровати. Ноги подкосились, я привалилась к стене.

— Кто вы? — мой голос надломился. — Вы не психолог. Вы одна из них.

— Я психолог. И я хочу помочь вам. Но для этого вы должны быть честны со мной и с собой. Карина, вы понимаете, что ваше состояние — это результат длительного психологического давления? Вы находились в изоляции, вас лишали свободы воли, вас заставляли делать то, что вы не хотели. Это называется депривацией и манипуляцией.

— Нет, — я замотала головой. — Вы не понимаете. Он не заставлял меня. Я сама соглашалась. Он давал мне выбор.

— Какой выбор, Карина? — она сделала шаг ко мне, и я вжалась в стену. — Он подписал с вами контракт, где было прописано, что вы теряете право рисовать, если уйдёте. Это шантаж. Это угроза. Демир сказал вам, что лишит вас способности творить — того, что составляет смысл вашей жизни. И вы остались. Это не выбор. Это принуждение под угрозой.

— Но я осталась не из-за контракта! — выкрикнула я. — Я осталась, потому что хотела быть с ним. Потому что чувствовала, что он нужен мне. И он тоже нуждался во мне.

Психолог покачала головой.

— Он нуждался в вас, потому что вы были его очередной жертвой. Он коллекционирует художниц. Вы же знали. Вы не первая и не последняя. Он использует женщин, высасывает из них их талант, их энергию, а потом выбрасывает. Вы просто не хотите видеть правду, потому что она слишком болезненна.

Я молчала. Хотелось кричать и плакать от бессилия.

— …Какое имя, Карина? — повторила она жёстче. — Он сказал вам, как его зовут на самом деле? Это нужно, чтобы привлечь его к закону. Чтобы он был наказан за всё. Ну же.

Я закрыла глаза. Имя было у меня на языке — Шем-ха-Мейсах… Я помнила его отчётливо, я произнесла его, когда он лежал на коленях передо мной, когда цепи держали его, когда он умирал.

Но я не стану говорить его никому.

Я открыла глаза и уверенно посмотрела на неё.

— Нет. Он не говорил мне никакого имени.

Она смотрела на меня долго, пристально. Я почувствовала, как она пытается пробить мою защиту взглядом. На её губах снова появилась та же кривая улыбка.

Она спокойно поднялась, поправила халат.

— Что ж. Я просто хочу, чтобы вы приняли правильное решение в суде. Скажите правду. Что он насиловал вас, мучил, угрожал. Что он… чудовище.

Я молчала, прижавшись к стене. Психолог подошла к двери, обернулась:

— Завтра мы встретимся с вами в зале суда. Сделайте правильный выбор. Ради своей же безопасности.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Я не сходила с ума. Всё было… правдой.

36

36

36

Утро было серым и холодным. Инна пришла за мной в палату, помогла переодеться в чистую одежду — простую белую блузку и тёмные брюки, которые привезла из дома. Она держала меня за руку, пока мы шли по коридору здания суда.

— Ты готова? — спросила она, когда мы остановились у дверей зала заседания.

— Нет, — честно ответила я. — Но выбора у меня нет.

— Ты должна сказать правду, Карин. Он мучил тебя. Он садист. Ты видела свои синяки? Ты видела рану? Он заслуживает того, чтобы сесть.

— Ин, — я повернулась к ней, — ты не была там. Ты не видела, что происходило.

— Карина! — Инна сжала мои плечи, — твоя голова всё ещё не в порядке. Ты была в больнице три дня, у тебя была гипоксия, ты чуть не утонула. Ты могла напутать, могла что-то себе придумать. Ты сама сказала психологу, что у тебя были галлюцинации.

— Пожалуйста, хватит…

Инна посмотрела на меня с болью в глазах, потом обняла и прошептала в ухо:

— Прости. Хорошо. Я буду рядом.

Мы вошли в зал. Он был небольшим — деревянные скамьи, несколько человек в форме, прокурор за столом, судья в чёрной мантии. За спиной сидели зрители — пара журналистов, несколько незнакомых лиц. Я увидела психолога. Она сидела в третьем ряду, в гражданской одежде, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, но в глазах я заметила холодное ожидание.

На скамье подсудимых сидел Демир. Голова была опущена, глаза закрыты. Он был в наручниках, осунувшийся, с небритой щетиной на скулах. Вместо дорогих костюмов — серая футболка.

Как только я прошла в зал, его плечи напряглись. Он вскинул голову, сразу найдя меня взглядом в толпе. Смотрел на меня не отрываясь. Взгляд был слишком усталый.

Я заставила себя отвести глаза.

Я села на свидетельское место. Инна осталась рядом, сжала мою руку под столом. Судья открыла заседание, прокурор поднялся, поправил галстук.

— Ваша честь, — начал прокурор, — мы заслушаем показания потерпевшей, Карины Евсеевой. Госпожа Евсеева, вы готовы дать показания?

— Да, — ответила я, приготовившись к худшему.

— Пожалуйста, расскажите суду, что произошло во время вашего пребывания в резиденции подсудимого Османоглу.

Я глубоко вдохнула.

— …Я подписала контракт с господином Османоглу на один месяц. Согласно контракту, я должна была жить в его резиденции, работать над картинами, участвовать в выставках.

— Контракт, — перебил прокурор, — содержал пункт, согласно которому вы теряли право заниматься живописью в случае досрочного расторжения? Это так?

— Да.

— И вы согласились на это?

— …Да. Я хотела получить возможность выставляться в его галереях. Мне нужен был