Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 5

По дороге домой я впервые поймал себя на том, что думаю не о боях и не о «победе», а о голосе Оли. О том, как она посмотрит на меня, когда я скажу. О том, как спросят дети. О том, как мама будет молчать, делая вид, что «все нормально», хотя у матерей это никогда не нормально. Я понимал: у каждого мужчины есть разговор, который нельзя отложить на потом. Разговор, после которого ты уже не вернешься в прежнюю точку. Для меня это был разговор с семьей.

Чем ближе я подходил к дому, тем сильнее нарастало чувство, которое я раньше почти не знал. Не страх смерти. А страх причинить боль тем, кого любишь. Страх сказать правду и увидеть, как она ломает привычный мир в глазах родных.

Но я уже принял решение. И теперь должен был принять его последствия.

Семья

Передо мной была комната, залитая мягким вечерним светом. Детская. Разбросанные игрушки, забавные рисунки на стенах, занавески с причудливыми узорами – все дышало беззаботной, почти святой чистотой. Этот мир, который я сотворил своими руками, защищал от сквозняков и грубости бытия, теперь предстояло оставить. Навсегда ли? Этот вопрос пульсировал в висках, заглушая все остальные мысли.

– Папа, а почему ты уходишь на войну? – спросил тогда Егорик, мой младшенький, четырех лет от роду. Его глаза, два бездонных озерца, полные детской непосредственности и непонимания, были устремлены на меня. Он обхватил мою шею маленькими ручками. Его прикосновение было нежным, как крылья бабочки. Я присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. Его щека прижалась к моей, и этот момент поглотил меня целиком. Я прижал его к себе так крепко, так отчаянно, что, казалось, пытался впитать в себя эту детскую невинность, эту безмятежность, которую собирался защищать, ради которой собирался броситься в бездну.

– Потому что там, сынок, плохо, – голос мой прозвучал глухо, сдавленно. – Потому что там могут обидеть таких, как ты. Я иду, чтобы здесь, над вами, всегда было мирное небо. Чтобы вы могли спокойно спать, учиться, играть. Чтобы эта комната всегда оставалась таким же райским уголком.

Вадим, старший, восемнадцатилетний, стоял у дверного косяка. Его фигура, еще не окрепшая, но уже по-мужски угловатая, казалась такой взрослой и одинокой. В его взгляде, слишком серьезном для юноши его лет, читалось недетское понимание, та самая мученическая мудрость, что появляется в глазах детей, когда они осознают, что мир взрослых не так прост и добр, как кажется. Руки его были скрещены на груди, лицо было напряженным, а глаза придавали ему вид античной статуи, исполненной немого страдания.

– Пап, мама очень переживает, – тихо сказал он, и эта фраза прозвучала как укор, как невысказанный вопрос: «А ты об этом подумал?» – И мы тоже. А если…

Я перебил его, приобняв за плечи. Его тело напряглось, но тут же, словно оттаяв, расслабилось.

– А если будешь верить в меня – я приду, Вадим. Всегда. Ваша вера – моя броня. Моя броня – это вы. – Я старался, чтобы мой голос звучал уверенно, без тени сомнения, хотя внутри все сжималось от страха.

Макар, средний, девятилетний, подошел ближе, его глаза, внимательные и пытливые, не отрывались от моего лица. Он взял меня за руку, и его маленькая, но крепкая ладошка, казалось, передала мне всю силу его детского духа.

– Мы будем тебя ждать, папа. Мы будем сильными, – прошептал он, и эти слова были самым сильным благословением.

– Ради них туда и иду, – так я и отвечал на вопросы, почему оставил привычную, налаженную жизнь и пошел на войну, на смерть.

Ради своих детей, чтобы они никогда не узнали ужасов войны, чтобы над их головами в Крыму всегда было мирное небо. В этих словах – вся суть настоящей, безграничной, жертвенной, отцовской любви, которая не выбирает, а просто есть.

Оленька, моя драгоценная Оленька, моя верная подруга и спутница жизни, стояла у окна. Она была бледна, и казалось, что тонкие черты ее лица заострились от переживаний. Светлые волосы, обычно уложенные в аккуратную прическу, сейчас небрежно падали на плечи, будто вторя ее внутреннему смятению. Она не в силах была скрыть слез, которые текли бесшумно по ее щекам, оставляя влажные дорожки. Изгиб ее шеи, обычно такой грациозный, сейчас казался хрупким и беззащитным.

– Дима, может, не надо? – шепнула она, когда мы остались наедине. Этот шепот, полный отчаяния и мольбы, пронзил меня до самого сердца.

– У тебя же бронь, трое детей… Я не представляю, как мы без тебя. Ее слова были тяжелы, как свинец, но я знал, что она права. Я знал, через что ей придется пройти. Она, моя половина, моя крепость.

Я подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони, чувствуя холод влажных от слез щек. Ее глаза, обычно яркие и жизнерадостные, сейчас были припухшими и заплаканными, два зеленых омута, полных боли и страха.

– Оля, моя родная, я не могу иначе, – мой голос дрожал, но я старался сохранить твердость. – Я видел, что там творится. Если я не пойду сейчас, то завтра пойдут наши дети. Моя совесть не позволит мне сидеть дома, пока там гибнут ни в чем не повинные люди, пока там воюют такие же пацаны, как наш сын Вадим. Да, мне страшно. Страшно за всех вас, за себя. Но я должен. Должен, чтобы у наших сыновей было будущее. Должен, чтобы они могли видеть этот мир таким, каким мы знаем его сейчас.

Она прижалась ко мне, ее тонкие руки обвились вокруг моей талии. Прижималась так крепко, пытаясь запомнить мое тепло, мой запах, каждый изгиб моего тела, словно это должно было стать хранящей реликвией. Ее дыхание стало прерывистым, и я чувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

– Прости меня, моя любовь, но мне пора, – прошептал я, обнимая ее в последний раз. – Мы не прощаемся, а лишь на время расстаемся, и, если будешь верить в нас – я обязательно вернусь, тем более, – я пытался улыбнуться, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания, чтобы придать этому моменту чуточку легкомыслия, которого не было и в помине, – в военкомате нам сказали, что эта командировка всего на несколько дней. Нужно будет сопроводить гуманитарный конвой из Таганрога в Донецк и обратно. Ты не